Утренний свет пробивался сквозь щель в окне тонкой полоской и падал на край подушки.
Шэннянь проснулся первым.
Он открыл глаза, но не шевельнулся. Линюань всё еще спал: одна его рука лежала поверх талии Шэнняня, лоб упирался в ямочку на плече, а их ноги переплелись так, что уже невозможно было разобрать, где чья. Одеяло давно сползло к поясу, ворот одежды Линюаня распахнулся, обнажая ключицы и небольшой кусочек груди.
Следы прошлой ночи еще не исчезли. Ниже ключицы алел небольшой пятнистый отпечаток — его оставил Шэннянь.
Он опустил взгляд, и кончики его ушей слегка покраснели. Во сне Линюань ничего не осознавал, но тело помнило: на коже сбоку от поясницы оставались бледные следы от пальцев — словно от случайно задетой о бумагу туши во время её растирания.
Шэннянь повернул голову, прижался губами к макушке Линюаня и медленно потерелся о неё.
Ресницы Линюаня дрогнули.
— Проснулся? — хрипло произнес Шэннянь, говоря прямо в волосы Линюаня, и его дыхание было теплым.
Линюань ничего не ответил. Лишь чуть крепче сжал руку, притягивая Шэнняня ближе к себе.
Шэннянь улыбнулся, опустил голову, и его губы скользнули с макушки к ушной раковине, а затем медленно поплыли вниз по линии за ухом. Дыхание Линюаня изменилось: прежний легкий и размеренный ритм сбился на миг.
— Не балуйся, — пробормотал Линюань ему в шею.
— И вовсе я не балуюсь. — Рука Шэнняня проскользнула под распахнутый ворот одежды Линюаня, ладонь прижалась к его пояснице, ощущая знакомое с прошлых ночи тепло. — Ты ведь даже одежды толком не застегнул.
Линюань протянул руку и прижал его ладонь к себе — не оттолкнул, а именно зафиксировал. Их пальцы сплелись на боку.
— В печи еще одна партия дыма не закончена, — произнес Линюань. Его голос звучал еще глуше, чем прежде.
— А Цзинь с остальными пойдут и закончат.
На несколько мгновений воцарилась тишина. За окном, в сосновом бору, перекликались птицы — издалека, звук за звуком.
Линюань разжал руку, державшую его ладонь, перевернулся и лег лицом к нему.
Их лица оказались совсем близко. Шэннянь заметил в глазах Линюаня утренний свет и то неуловимое, что осталось с ночи: глубокое, влажное, похожее на сияние в тушечнице, когда только-только разотрешь тысячекратно процеженную тушь.
Шэннянь поцеловал его.
Линюань закрыл глаза, запуская пальцы в его волосы.
Свет за окном стал ярче. Птичье щебетание то удалялось, то приближалось, то вновь затихало вдали.
Долгое время спустя Шэннянь прижался лбом ко лбу Линюаня, их кончики носов соприкасались.
— А-Юань.
— Мм?
— Давай сегодня не пойдем с горы?
— Не пойдем, — ответил он.
Когда солнце поднялось над самыми верхушками сосен, они оба встали.
Шэннянь сходил к очагу, разогрел кашу и отнес миски во двор. Линюань сидел под навесом, взял пиалу и неторопливо пил. В осенних горах стояла тишина; дымоходы четырех печей выстроились в ряд, и из самой восточной тянулся тонкий струйчатый дымок — это А Цзинь с самого утра растапливал её вместе с работниками. А Цзиня взяли в ученики в прошлом году: парень простодушный, упрямый до глупости, точь-в-точь как сам Шэннянь много лет назад.
Прошло три года.
Эта гора у подножия Столицы превратилась из заброшенного пустыря в то, чем была сейчас. Четыре печи, три кладовые для сырья, два ряда сушильных стеллажей, одна клееварня. Клееварню Линюань строил под личным присмотром: герметичную, защищенную от света, с постоянной температурой — все семь стадий Метода Тысячи Фильтраций проходили исключительно в ней. Кроме него и Шэнняня, туда никому не разрешалось входить.
Старый сосновый бор на северном склоне остался прежним: три-четыре сотни прямых стволов, толстый ковер из опавших иголок под ногами. Каждую осень Шэннянь поднимался туда за сосновыми иголками — выбирал те, что падали с самых старых деревьев у подножия, приносил их обратно, кипятил воду для Седьмой Фильтрации.
Родниковый ключ на полпути к вершине оказался даже лучше, чем на Чернильном Хребте. Попробовав его, Линюань тогда сказал: Неудивительно, что старший дядя так не хотел расставаться с этой горой и берег её для матушки.
Теперь у них было шестеро рабочих для толчения туши — всех их нанял Шэннянь. Он подходил к отбору людей по особому правилу: не гнался за самыми искусными мастерами, выбирал самых выносливых. В толчении туши не было хитрости, требовалось лишь однообразно бить пестом снова и снова, ровно тридцать тысяч ударов. Тех, кто пытался схалтурить, он вычислял с первого взгляда.
Императорскую тушь доставляли вовремя каждый год. В первый год — тридцать брусков, во второй — пятьдесят, в этом — сто, ни одним меньше. Чиновники из Павильона Чунвэнь лично проверяли партию: не говоря ни слова, они просто растирали один брусок, выводили кистью несколько иероглифов, после чего кивали.
Для лавки в Ханьмосяне Шэннянь пригласил помочь Старшего мастера Чжоу. Сам же он разрывался между магазином и горой.
Помещение оказалось небольшим: торговый зал и комната в глубине.Простая деревянная вывеска у входа была написана рукой самого Линюаня — Чернильная мастерская «Чернильная мастерская «Ихэн»». Он использовал почерк матушки. Рядом красовалась официальная императорская табличка: Императорский мастер чернил.
Поначалу коллеги по ремеслу не воспринимали их всерьез. Какое-то никому не известное имя, крошечная лавчонка — разве могла она тягаться со старинными домами с вековой репутацией лишь благодаря разовому званию императорского мастера? Но Линюань не спорил и ничего не доказывал, он просто выставил тушь на витрину. Те, кто заглядывал хотя бы раз попробовать, возвращались снова.
Известные мастера каллиграфии и живописи, академики столичных академий передавали весть друг другу.Некоторые добирались издалека нарочно, чтобы раздобыть хотя бы один брусок Тысячекратно Процеженной Туши из Чернильной мастерской «Ихэн». Старший мастер Чжоу вел дела с покупателями внизу, а Шэннянь с Линюанем варили тушь в горах, не прерывая работу круглый год.
Когда у Шэнняня спрашивали, кем он приходится хозяину лавки, тот неизменно отвечал:
— Я его младший брат.
Кое-кто догадывался, что дело не только в братстве. Но языком никто не трепал.Великий старец Шэнь заглянул в Чернильную мастерскую «Чернильная мастерская «Ихэн»» в самый день открытия — он молча стоял перед входом и долго вглядывался в вывеску.
— Ихэн.
Посмотрев на неё еще какое-то время, он развернулся и ушел.
Чуть вдалеке застыли двое — это были старшие сыновья семьи Гу. Наконец Гу Бохэн, старший в семье Гу, тяжело вздохнул, развернулся вместе с братом и больше никогда здесь не появлялся.
Этой весной Линюань подобрал Шэнняню второе имя.
В тот вечер, поужинав в горном доме при свете масляной лампы, Линюань подвинул к Шэнняню лист бумаги.
На нем чернело два иероглифа: Цзинчжи.
Шэннянь посмотрел на иероглифы, затем перевел взгляд на Линюаня.
— Тушь шествует в мире, относись к ней с почтением и постоянством, — произнес Линюань. — Так было написано на первой странице матушкиных записей. Ихэн — это её второе имя, и название нашей мастерской. А Цзинчжи — твое.
Шэннянь взял лист в руки и долго вглядывался в него.
— Мое имя теперь связано с матушкиным, — тихо проговорил он.
Линюань смотрел на него.
Шэннянь аккуратно сложил бумагу — точно так же, как когда-то в столичном постоялом дворе прятал бракованные обрывки исписанной бумаги, — и бережно засунул листок в свой дорожный узелок.
http://bllate.org/book/24254/2812963
Готово:
