Готовый перевод Little Swallow Reborn: Fatherless, Childless / Перерождение Ласточки: Отец прочь, сын со мной: Глава 6

Взгляд Чжии слегка потемнел, но она не стала отвечать.

Не прошло и нескольких дней, как на конюшне во дворце прошли соревнования по стрельбе из лука и верховой езде. Сяо Яньцзы специально затащила Чжии с собой и заранее велела передать весточку Эрканю, сообщив, что она освоила новый прием верховой езды и хочет попросить его о наставничестве. Когда они прибыли на ипподром, Сяо Яньцзы сделала всего два выстрела, после чего схватилась за грудь и протянула: — Ой, наверное, я не выспалась этой ночью, что-то совсем утомилась.

Она тут же сунула лук и стрелы в руки Чжии и, весело окликнув Эрканя, стоявшего неподалеку, со смехом произнесла: — Господин Фу! Умение Чжии стрелять с лошади — просто высший класс, составьте ей компанию, потягайтесь в силе! А я как раз передохну.

Не дожидаясь, пока Чжии откажется, Сяо Яньцзы уселась в тени и принялась обмахиваться веером, наблюдая за зрелищем. На солнце Чжии, облаченная в дорожный костюм для верховой езды, с натянутым луком верхом на коне выглядела лихой и отважной; Эркан стоял рядом, его горячий взгляд то и дело задерживался на ней, и время от времени он давал ей советы. Их силуэты, стоявшие плечом к плечу, излучали редкую, гармоничную ауру.

Наблюдая за этим, Сяо Яньцзы улыбалась все шире.

Эту партию она разыграла безупречно, без единой зацепки. А уж закончится все победой или поражением — зависело исключительно от собственных способностей Нурхад Цзяочжии.

После долгого общения Эркан в конце концов был очарован внутренней силой и чистотой Нурхад Цзяочжии, ни в чем не уступавшими мужским. Он то и дело бросал на нее взгляды на ипподромной площадке, невольно поддакивал, когда она рассуждала о военном искусстве, и даже чувствовал легкое, ничем не обоснованное раздражение, когда сталкивался с тем, как она непринужденно смеется и шутит с другими молодыми господами. Однако эти мимолетные порывы он давил на корню своей преданностью Цзывэй, настолько сильно, что даже сам не замечал их, списывая все на восхищение одаренной барышней из благородного семейства.

Лишь когда это странное чувство едва не прорвалось наружу, Эркан внезапно опомнился и покрылся холодным потом. Он больше не осмеливался встречаться с Чжии, не отвечал на ее приглашения и даже, случайно столкнувшись с ней в Императорском саду, в панике делал крюк, чтобы обойти ее стороной.

Нурхад Цзяочжии обладала исключительной проницательностью и, конечно же, заметила его избегание. Всепоглощающее чувство потери захлестнуло ее волной, она сжала подол рукава и тяжелой походкой направилась во Дворец Цзинъян, желая излить душу Сяо Яньцзы.

Едва дойдя до открытой галереи за пределами покоев, она услышала доносившиеся изнутри голоса Сяо Яньцзы и служанки.

— Фуцзинь, вы говорите, что старший господин Фу так предан гэге Цзывэй, тогда что же делать барышне Чжии? Как же жаль такую прекрасную девушку. — В голосе служанки слышалось искреннее сожаление.

Шаги Чжии замерли, кончики пальцев слегка задрожали.

Она услышала, как Сяо Яньцзы тихо вздохнула, и в ее тоне прозвучала доля беспомощности: — Да, жаль такую прекрасную девушку, как Чжии. Чжии — моя хорошая подруга, а Цзывэй — моя названная сестра, я оказалась меж двух огней.

Служанка продолжила: — Фуцзинь, для мужчин иметь трех жен и четырех наложниц — дело привычное, но с происхождением барышни Чжии быть наложницей ей, пожалуй, совершенно невозможно.

Эти слова прозвучали словно заноза, причиняя боль в груди Чжии. Она уже хотела повернуться и уйти, как вдруг услышала тихий смешок Сяо Яньцзы, в котором читалось прозрение, превосходящее мирскую суету: — Да нет ничего невозможного. Женщинам и так нелегко, а Чжии — девушка из знатного рода, и ее брак всегда решается семьей после взвешивания всех за и против. Жена она, наложница или равная жена — все зависит лишь от того, сколько славы она сможет принести своему роду.

Чжии всем телом содрогнулась, словно пораженная ударом молчаливой грозы, и вмиг всё поняла.

Она бесшумно повернулась и ушла, но шаги ее теперь были гораздо тверже, чем когда она шла сюда. Тоска в глазах исчезла, уступив место холодному, трезвому расчету.

А тем временем в покоях Сяо Яньцзы, прислушиваясь к затихающим за дверью шагам, медленно растянула губы в ледяной улыбке.

Она слишком хорошо знала Нурхад Цзяочжии. Эта женщина была умна до мозга костей и никогда не смирилась бы с поражением. Положение равной жены — вот лучший шанс, за который та сможет ухватиться.

А какие бури разыграются между Эрканем и Цзывэй — это уже не то, о чем ей стоило беспокоиться.

Сяо Яньцзы похлопывала по дрожащей спине Цзывэй и слушала ее надрывные, полные отчаяния жалобы, а в ушах у нее звучали слова, которыми та в прошлой жизни отговаривала ее: — Сяо Яньцзы, будь снисходительнее, Чжихао тоже жаль, да и Юн Ци не по своей воле очутился в таком положении, смирись с ними ради них. — Тогда Цзывэй, прятавшаяся за дверью кабинета Юн Ци и мягко убеждавшая его пойти к Чэнь Чжихуа, разительно отличалась от этой убитой горем девушки перед ней. Руки Сяо Яньцзы, опущенные вдоль тела, слегка сжались, а в душе поднялась холодная усмешка: верно, пока палка не бьет по твоей собственной спине, никогда не узнаешь, как это больно.

Когда Цзывэй выплакалась до полного изнеможения, и нянюшка отвела ее отдыхать, Сяо Яньцзы переоделась в просторное цинское платье из некрашеной ткани и направилась прямо в Зал Янсинь. Опустившись на колени перед Цяньлуном, она слегка покраснела вокруг глаз, а в ее голосе зазвучало идеально выверенное рыдание: — Отец-Император, взгляните на Цзывэй: она выплакала все глаза, опухла от слез, целыми днями льет их и только и твердит об обещанном Эрканем клятвенном союзе на всю жизнь вдвоем.

Она поклонилась, коснувшись лба пола, и, сменив тон на деловитый, добавила с искренней убежденностью: — Но ведь заслуги семьи Нурхад перед государством налицо, все члены их семьи — верные герои, защищающие северные границы Великой Цин. Талант и красота барышни Чжии таковы, что она с лихвой достойна стать женой даже самого принца, а теперь она просит лишь о статусе равной жены — и это для нее уже унижение.

Цяньлун, перебиравший четки, замер, посмотрел на стоящую на коленях Сяо Яньцзы, и на его лице отразилось затруднение. Он махнул рукой, произнеся усталым голосом: — Я все понял, ступай пока.

Сяо Яньцзы почтительно поклонилась и вышла. Внутри зала Цяньлун смотрел на дворцовые стены за окном, нахмурив брови. Уступить Цзывэй означало оскорбить достоинство рода Нурхад и остудить сердца воинов на границе; уступить Чжии означало хладнокровно смотреть, как дорогая ему гэге из-за мирских условностей страдает до разрыва сердца.

Пальцы Цяньлуна едва заметно потерли бусины чоток, а на дне его глаз залегла тень, в которой невозможно было прочесть никаких эмоций. С одной стороны — стоявший на страже северных рубежей, располагающий огромной армадой войск род Нурхад, служивший опорой империи Цин; с другой — любимая им, найденная в народе гэге Минчжу, связь с которой уходит корнями в детские годы. Что тяжелее, а что легче — весы на этот счет в его сердце были давно готовы. Но он намеренно бездействовал, позволяя этой драме постепенно закипать в глубине дворца: ему хотелось посмотреть, сможет ли сын семьи Фу выдержать это перетягивание каната между двором и внутренними покоями, а заодно узнать, сколько же замыслов прячет в себе эта девчонка Сяо Яньцзы.

Дворцовые слухи разносились со страшной скоростью, и ссора Цзывэй с Эрканем быстро перекочевала из внутреннего двора резиденции Фу во все уголки дворца. Цзывэй категорически отказывалась возвращаться в особняк Фу, целыми днями пропадая в покоях дворца: то сидела у галереи с покрасневшими глазами и отрешенным видом, то набрасывалась на Эрканя с криками и слезами, снова и снова твердя: «Покуда не высохнут горы и не соединятся небо с землей, я не посмею расстаться с тобой», растеряв всю свою прежнюю кротость и манеры.

Эркан поначалу выказывал запредельное терпение, возвращаясь со службы и каждый день спеша во Дворец Цзинъян с неизменно полными руками подарков. В один день он приносил снежно-белый нефритовый браслет из Цзяннани, гладкий и чистый — именно такой фасон Цзывэй когда-то упоминала в разговоре; в другой — привезенную с Запада затейливую стеклянную музыкальную шкатулку, которая при заводе механизма издавала нежные, диковинные мелодии; на третий — корзину только что сорванных свежих личи, которые он лично чистил и подносил к ее губам, умоляюще шепча: — Дорогая Цзывэй, перестань бунтовать, поехали со мной домой, ладно?

Но Цзывэй оставалась глуха ко всему: браслет она небрежно швыряла на туалетный столик, шкатулку отталкивала в сторону, а личи и вовсе смахивала рукавом на пол. Она лишь плакала — оплакивала свое преданное чувство, сокрушалась, что клятва о вечной верности оказалась пустой ловушкой, и от этого сердце Эрканя сжималось от боли, но поделать он ничего не мог.

День за днем в такой обстановке мягкость на лице Эрканя постепенно увядала, уступая место настойчивому, неизбывному раздражению. Ему приходилось метаться между государственными делами и дворцовыми стенами: с одной стороны, выдерживать давление со стороны семьи Нурхад, с другой — ублажать несговорчивую Цзывэй, и даже тело, закаленное словно из железа, начало понемногу сдавать.

Эта усталость, замеченная четой Фу Лунь, лишь добавляла масла в огонь. В тот день фуфуцзинь сидела в гостиной и вздыхала рядом с Фу Лунем, переполненная недовольством: — Подумать только, мы считали Цзывэй великодушной и благовоспитанной девушкой, способной удержать порог нашего дома. А нынче глядишь — уперлась лбом в стену! Целыми днями твердит о каких-то любовных страстях, что за бесчинство? Статус рода Нурхад налицо, и снизойти до звания равной жены — уже величайшая честь для нас, а она ломает комедию! Неужели она хочет погубить будущее Эрканя?

Фу Лунь с мрачным лицом тяжело ударил кулаком по столу, отчего чайные чашки зазвенели: — Хватит! Мало нам здесь суматохи?! — Однако раздражение в глубине его глаз ничем не отличалось от жены: давление клана Нурхад усиливалось с каждым днем, и чиновники при дворе уже начали намекать на это обиняками; если тянуть дальше, то карьера Эрканя действительно могла пойти прахом.

Чета Фу Лунь, не в силах больше усидеть в резиденции, захватила изысканные лакомства и лично отправилась во Дворец Цзинъян.

Войдя в комнату, они увидели, как Цзывэй лежит на кушетке, вытирая слезы, а ее веки опухли до размеров грецкого ореха. Фуфуцзинь поспешно шагнула вперед, взяла ее за руку и заговорила успокаивающим тоном: — Милая девочка, не плачь. Поверь, мы здесь бессильны, воля не наша. Что за род этот Нурхад? В их руках сосредоточены огромные войска, вся семья — преданные герои родины. То, что они согласны унизиться до положения равной жены — уже огромная милость и честь для нашего дома Фу.

Фу Лунь тоже мрачно поддержал ее: — Цзывэй, ты ведь разумная девушка. Сейчас при дворе столько глаз следят за нашей семьей. Если ты будешь упорствовать и откажешься, ты не только погубишь будущее Эрканя, но и весь род Фу потянешь за собой на дно.

Цзывэй резко выдернула руку, подняла глаза на обоих, и хотя на ее ресницах еще висели слезы, во взгляде читалось упрямство отчаяния: — Честь? Будущее? А как же моя клятва: покуда не высохнут горы и не соединятся небо с землей, я не посмею расстаться с тобою? Ведь это сам Эркан дал мне такое обещание!

Ее голос дрожал, но каждое слово звучало отчетливо: — Фуцзинь говорит о чести семьи Нурхад, а кто же подумает о моей чести? Я не вещь и не пешка для взвешивания выгод! Вы говорите только о том, что я устраиваю сцены и веду себя неразумно, но представьте себя на моем месте: каково это — воочию наблюдать, как твой собственный муж приводит в дом вторую жену на равных правах, чтобы делить с кем-то чужим любовь мужа и общий дом? Смогли бы вы смириться?

Фуфуцзинь опешила от такого вопроса, открыла рот, но не смогла найти в ответ ни единого возражения.

Цзывэй перевела взгляд на Фу Луня, и ее тон стал еще холоднее: — Господин говорит, что я погублю будущее Эрканя и весь род Фу. Но я хорошо помню, что, когда Эркан женился на мне, он клялся, что в этой жизни не возьмет никого другого. Теперь же ради карьеры можно легко выбросить клятву из головы? Если будущее строится на предательстве искренности жены, то мне даром не нужно такое будущее!

Эти слова прозвучали весомо и звонко, заставив чету Фу Лунь растерянно переглядываться, меняясь в лице то от белизны, то от красноты.

Сяо Яньцзы, стоявшая за ширмой, слышала каждое слово. Она поднесла к губам чашку чая, сделала глоток, и уголком рта улыбнулась едва заметной усмешкой.

Истины в этом мире всегда изрекают лишь для других. Когда же беда касается их самих, кто способен сохранить истинное великодушие?

Жизнь в семье Фу окончательно превратилась в хаос.

Получив отказ, Цзывэй просто переехала в загородную резиденцию клана Фу. Мало того, что она целыми днями обливалась слезами, так еще и запрещала слугам передавать какие-либо вести Эрканю. Стоило Эрканю вернуться домой, как она преграждала ему путь у порога с рыданиями и причитаниями, где каждое предложение сводилось к клятвам о неразрывности неба и земли, превращая особняк в сущий дурдом. Чета Фу Лунь ночами не смыкала глаз от тревоги: давление при дворе сплеталось воедино с раздорами во внутренних покоях, не давая всему роду Фу сделать и вздоха.

В резком контрасте с этим во Дворце Цзинъян царили мир и гармония.

Получив внимание со стороны Юн Ци, Лю Сиинь стала вести себя еще более тихо и благоразумно. По утрам она помогала Сяо Яньцзы причесываться и умываться, во время трапезы строго соблюдала все приличия при раскладке блюд, по вечерам никогда не произносила лишнего слова, преданно охраняя покой своего двора. В одно прекрасное утро ее личная служанка с сияющим лицом вбежала в главную залу и, низко поклонившись Сяо Яньцзы и только что вернувшемуся со службы Юн Ци, доложила: — Пятый принц, фуцзинь, великая радость! Боковая фуцзинь… она ждет ребенка!

Юн Ци резко вскочил на ноги, его лицо озарилось искренним удивлением и радостью, и он торопливо произнес: — Правда? Живо зовите лекаря!

Сяо Яньцзы тоже с улыбкой поднялась, подошла к Лю Сиинь и взяла ее за руку, выражая в каждом жесте чистую радость: — Сестрица, какая же ты счастливая, теперь в нашем Дворце Цзинъян прибавится радости.

Лю Сиинь с покрасневшими щеками опустила голову, не в силах скрыть улыбку на дне глаз, и тихо произнесла: — Все благодаря милости фуцзинь.

Эту сцену случайно заприметил евнух, прибывший с императорским указом, и по возвращении во дворец живописал все Цяньлуну в самых ярких красках.

Сидя на драконьем троне в Зале Янсинь и выслушав доклад евнуха, Цяньлун не удержался и, погладив бороду, тяжело вздохнул. Он вспомнил, как Цзывэй целыми днями плачет и скандалит, превращая особняк Фу в балаган, а затем вспомнил, как Сяо Яньцзы содержала Дворец Цзинъян в идеальном порядке, где жены и наложницы жили в мире, избавляя Юн Ци от любых забот. При таком сравнении чаша весов в его сердце качнулся еще сильнее.

— Я думал, что получившая книжное образование Цзывэй знает правила и умеет смотреть на вещи шире, — тихо пробормотал Цяньлун с оттенком глубокой задумчивости в голосе. — А теперь гляжу: приемная дочь, взятая мной из народа, куда лучше понимает законы выживания в глубоком дворце и куда лучше осознает, что значит думать об общем благе.

Дворцовый ветер за окном закружил несколько опавших листьев, и они бесшумно легли на золотой кирпичный пол — точь-в-точь как нынешнее положение дел в роду Фу: жалкое и безвыходное.

Перетягивание каната между семьей Фу и кланом Нурхад продолжалось, плач Цзывэй все еще время до времени доносился из загородной резиденции Фу, но Цяньлун, казалось, полностью потерял к этому интерес.

В то же утро на утреннем совещании он на глазах у всех чиновников развернул свиток и решительно утвердил список сопровождающих для поездки в Цзяннань.

Когда указы разошлись по всем особнякам, весь дворец пришел в движение. В списке черным по белому значилось: Фу Лунь со старшим сыном Фу Эрканем отправляются в сопровождении для надзора за делами народной жизни вдоль маршрута; Пятый принц Юн Ци и Пятая фуцзинь Сяо Яньцзы сопровождают императорский паланкин; Императрица, нянюшка Жун, Вдовствующая императрица и Цин Эр едут вместе, дабы развеять дорожную скуку; личный лекарь Чаншоу следует неотлучно для заботы о здоровье, а Эминь возглавляет отряд стражников для надежной охраны.

Когда весть достигла Дворца Цзинъян, Сяо Яньцзы прислонилась к окну, перелистывая страницы книги Водный канон, края которой уже давно потрепались и закрутились от долгого чтения. Услышав, как служанка дочитала указ, она слегка замерла пальцами на листе бумаги, в ее глазах на мгновение мелькнула тончайшая тень усмешки, но тут же растаяла; она лишь подняла руку, поправляя жемчужную шпильку в волосах, и спокойно произнесла: — Понятно. Передайте распоряжение тщательно упаковать вещи.

Служанка послушно откланялась, и в покоях вновь воцарилась тишина. Сяо Яньцзы посмотрела на раскинувшиеся за окном ивовые ветви, а уголки ее губ медленно изогнулись в холодной усмешке.

Когда процессия Южного путешествия прибыла в Цзяннань, стояла пора моросящих весенних дождей. Расписные судна скользили по реке Циньхуай, зеленые нити ив свешивались по обеим сторонам берега, а напоенный влагой ветер веял сквозь оконные решетки мягким, сыроватым теплом.

Цяньлун пребывал в прекрасном расположении духа и пригласил цзяннаньских чиновников и знатных юношей подняться на борт для совместного пиршества, среди которых, разумеется, находился и цзяннаньский наместник — господин Чэнь. На сей раз он взял с собой семью, и его главной надеждой была пятнадцатилетняя младшая дочь Чэнь Чжихуа.

В семье Чэнь росло три дочери, старшие из которых уже давно были выданы замуж за ровней по происхождению, и лишь Чжихуа, обладательница ясных глаз и белых зубов, с малых лет читавшая книги и владевшая в совершенстве всеми четырьмя искусствами, давно вынашивала в роду планы отправить ее ко двору. Нынешнее Южное путешествие императора предоставляло для этого редчайшую возможность.

После трех чарок вина наместник Чэнь с улыбкой отвесил поклон и попросил высочайшего дозволения: — Ваше Величество, моя младшая дочь Чжихуа с детства обучалась кое-каким пустячным искусствам, и сегодня, в день столь прекрасного собрания, она хотела бы показать свое убогое мастерство ради развлечения государя.

Услышав это, Цяньлун кивнул и произнес с неподдельным интересом: — Разрешаю.

Его слова еще не затихли, как изящная фигурка ступила вперед. Пятнадцатилетняя Чэнь Чжихуа была облачена в лунно-белое платье с вышитыми орхидеями, волосы ее были собраны в две аккуратные детские прически на макушке, скрепленные нефритовой шпилькой; в ее взгляде читалось девичье смущение, сквозь которое, впрочем, проступала тщательно отшлифованная живость. Сначала она по всем правилам отдала поклон, а затем опустилась на циновку, обняв пипару.

Легкий перебор струн — и чистые звуки музыки полились ручьем, гармонируя с ее мягким цзяннаньским говорком. Мелодия была плавной, пение — нежным, и все пассажиры на судне согласно кивали от удовольствия, а Вдовствующая императрица даже не удержалась от похвалы: — Какая одухотворенная девушка!

Чэнь Чжихуа подняла взгляд, и ее глаза в нужный момент скользнули по лицу Юн Ци, после чего тут же стыдливо опустились — эта разыгранная застенчивость вызвала добрые улыбки у многих за столом.

На другом же конце каюты Сяо Яньцзы сидела у окна, крутя в пальцах нефритовую подвеску, а ее холодный взгляд был прикован к Чэнь Чжихуа.

Пятнадцатилетняя Чжихуа выглядела словно только что распустившийся белый лотос, чистый до абсолютной безупречности.

И только Сяо Яньцзы знала, какая грязь скрывается на самом дне под этим лотосом.

В прошлой жизни именно этот жалостливый образ обманул Юн Ци и разрушил всю ее жизнь.

Уголки губ Сяо Яньцзы изогнулись в издевательской усмешке, пальцы с силой сжали нефрит до боли.

Звуки пипары стихли, и пока все на суднах еще тонули в зачаровании от той нежной мелодии, Чэнь Чжихуа уже поднялась на ноги, и по легкому взмаху ее руки служанки принесли кусок шелка, волчью кисть и чернильницу.

Она собиралась писать картину с помощью танца.

Все на борту замерли от неожиданности, даже Цяньлун выпрямился, наблюдая с большим любопытством.

Девушка сбросила верхнее платье, оставшись в аквамариновом танцевальном наряде, подол которого был расшит тончайшими серебряными нитями, мерцавшими в свете свечей. Она коснулась пола кончиками пальцев и взвилась в пируэте; кисть в ее руке, напитавшись густой тушью, порхала вслед за движениями тела, а легкое движение запястья заставляло тушь расплываться по чистому шелку живыми узорами.

Ее танцевальные движения были легкими и подвижными, словно ивовые ветви под дождем Цзяннани, а талия — гибкой, как будто без костей; кисть же в руке держалась с поразительной твердостью, каждый штрих был мощным и энергичным до миллиметровой точности. Во время вращений капли туши брызгали во все стороны, напоминая пролетающих над гладью воды диких гусей; в прыжках кончик кисти резко менял направление, словно старая сосна, вросшая корнями в крутой утес.

Достигнув кульминации в танце, она резко остановилась, взмахнула кистью в стремительном порыве и развернула рулон шелка — это оказалась картина «Туманный дождь над рекою Циньхуай». На ней тянулись гряды гор, плыли расписные лодки, и даже ивы по берегам трепетали с легким изяществом, а вся композиция дышала духом цзяннаньской утонченности.

На корабле воцарилось молчание, сменившееся громовыми возгласами восхищения.

— Прекрасно! Какое мастерство — писать картину в танце! — Цяньлун рассмеялся, хлопая в ладоши. — Повезло же наместнику Чэню вырастить такую одаренную и красивую дочь!

Вдовствующая императрица тоже кивнула с одобрением: — Этот ребенок поистине чудо.

Юн Ци смотрел на картину, и в его глазах мелькнуло восхищение, но тут же, вспомнив о чем-то, он повернул голову к Сяо Яньцзы.

Он ожидал увидеть на ее лице разочарование; когда музыка стихла, а восторженные крики пассажиров еще не утихли, Сяо Яньцзы неожиданно встала, слегка хлопнула в ладоши и громко произнесла с сияющей улыбкой: — И впрямь чудесная девушка! От такого мастерства объединить танец и живопись, пожалуй, даже дворцовые танцовщицы блекнут наполовину!

Стоило ей произнести это, как все взгляды на судне устремились на нее. Юн Ци напрягся и подсознательно сжал кубок с вином — он думал, что Сяо Яньцзы захлестнет ревность, и если она не устроит скандал, то хотя бы надуется и станет злиться с холодным лицом; он никак не ожидал, что она так открыто станет расточать похвалы. Даже стоявшая рядом Цзывэй на мгновение застыла с нескрываемым злорадством на лице, которое тут же сменилось изумлением.

Сяо Яньцзы уверенно прошла сквозь толпу, остановилась перед Чэнь Чжихуа и взяла ее за запястье с непреклонной силой в пальцах. Повернувшись к ошеломленному наместнику Цзяннани, она озарила того яркой улыбкой, в которой сквозила насмешка: — Наместник Чэнь, у вашей дочери потрясающий талант, она мне безумно нравится! Неужели вы не согласны отдать ее мне?

Наместник Чэнь не мог раскусить намерения Пятой фуцзинь, с его ладоней капал пот, и он с неловкой улыбкой ответил: — Фуцзинь делает ей слишком большую честь, мастерство моей дочери — лишь мелкий трюк, недостойный высокой сцены.

Сяо Яньцзы не стала слушать его отговорки и, крутанув запястьем, потянула Чжихуа к Цяньлуну, отвесив поклон. Подняв глаза, она усилила сияние улыбки, а в ее голосе прозвучало умоляющее кокетство: — Отец-Император, только посмотрите на наместника Чэня: какой же он жадный, пожалел такую прекрасную девушку и не хочет подарить ее невестке.

http://bllate.org/book/24593/2887269