Готовый перевод Little Swallow Reborn: Fatherless, Childless / Перерождение Ласточки: Отец прочь, сын со мной: Глава 19

Лишь когда Цзывэй бросилась к ней, крепко обвив руками за талию, и уткнулась лицом ей в плечо, заходясь мелкой дрожью от платья, а горячие слёзы насквозь пропитали ткань, Сяо Яньцзы едва приподняла веки. Она по-прежнему не протянула рук в ответ, выпрямившись во весь рост, словно раскидистый ствол укуса, прокаленный солнцем, но не потерявший упругой стойкости.

— Сяо Яньцзы, Эркань изменился, Отец-Император тоже изменился… — Речь Цзывэй застряла в горле, прерываемая всхлипываниями, и каждое слово было пропитано слезами. — Отец-Император даровал Эрканю брак, а теперь он даже во дворце не велит меня пускать… Сяо Яньцзы, пойдём отсюда, давай покинем Императорский дворец, покинем Пекин, давай станем странниками, уедем в Дали, куда угодно, хоть на край света, хорошо?

Ее мольбы вились у самого уха, обжигая горячими слезами. Дождавшись, пока Цзывэй выплачется и во дворе воцарится лишь тишина с редкими всхлипами, Сяо Яньцзы неторопливо заговорила. Голос ее звучал гладко, словно гладь безмятежного озера, в котором не улавливалось ни единой эмоции:

— Вернуться в Пекин — разве не твой собственный выбор?

Эта невесомая фраза прозвучала словно тонкая игла, что исподтишка проколола всю накопившуюся обиду Цзывэй. Та резко замерла, окаменев на месте, а в памяти с оглушающим грохотом пронеслись дни их великого бегства: ведь это она, именно она, глядя на Отца-Императора и внимая тому, как он раз за разом зовет ее «Цзывэй», поддалась чувствам, сама схватила Сяо Яньцзы за руку и объявила, что хочет вернуться с Отца-Императором, заявляя, что лишь в Пекине их истинные корни и что впереди их ждет мирная жизнь.

Мгновение оцепенения тут же сменилось новой волной рыданий. Словно перенесший неизбывную обиду ребенок, Цзывэй вцепилась в рукав Сяо Яньцзы, сотрясаясь плечами от платья и добела сжав побелевшие суставы пальцев:

— Но ведь Эркань предал наши клятвы… Разве настоящая любовь может стерпеть третьего?

Едва затихли эти слова, Сяо Яньцзы наконец подняла глаза, и ее взгляд холодно скользнул по стоявшему рядом Юн Ци. В глубинах ее глаз затаился некий не поддающийся описанию вопрос — то ли недоумение, то ли холодное безразличие. Юн Ци почувствовал себя крайне неуютно под этим взглядом и только собрался заговорить, как неторопливо, словно летний прохладный ветерок над карнизом, но с тяжестью тысячи цзиней, до него долетел голос Сяо Яньцзы:

— Если судить по твоим словам, выходит, Юн Ци меня по-настоящему не любит?

Лицо Юн Ци мгновенно побледнело, а пальцы судорожно сжались.

Сяо Яньцзы не смотрела на него, продолжая говорить всё тем же ровным тоном, но каждая фраза разила наповал, ударяя по каменному столу, ударяя прямо в человеческие сердца:

— В прошлую поездку в Цзяннань ты изо дня в день уговаривала меня проявить великодушие к нему и Чжи Хуа, просила не чинить той препятствий, утверждая, что настоящая жена должна быть широких взглядов и уметь принимать других. Так ответь мне, Цзывэй: настоящая любовь Юн Ци — это я или все-таки Чжи Хуа?

Цзывэй окончательно онемела. Приоткрыв рот, она долго не могла вымолвить ни звука; слезы еще висели на щеках, но она уже забыла про них, ощущая лишь то, как лицо ее охватил жгучий жар, раскаливший кожу от мочек ушей до самого кончика носа. Юн Ци тоже опомнился, и в груди еголыхнулось так, будто ее с размаху ударили тяжелым камнем. Верно… все эти дни Цзывэй только и твердила на ухо Сяо Яньцзы, что та чересчур вспыльчива, не умеет уступать, что ей следует научиться кротости и принять Чжи Хуа; но стоило беде постучаться в ее собственный дом, как она пожелала лишь бежать, утащив за собой Сяо Яньцзы, растеряв последние крохи того самого «великодушия».

Ярость взметнулась в голове Юн Ци, опалив макушку. Лицо его позеленело, брови сошлись на переносице, а голос упал до холодка замерзшего озера:

— Цзывэй, ты бы лучше подумала: ведь ты наперебой поучала Сяо Яньцзы быть снисходительной, но разве сама Сяо Яньцзы хоть раз устроила сцену из-за боковой фуцзинь с тех пор, как ступила на порог Резиденции князя Жун? Она содержится в порядке все уголки дома, не проронив ни единой жалобы. Ты вечно твердила, будто она не способна делить мужа с другими, но теперь я вижу: единственная, кто не способен ни с кем делиться — это ты!

Эти слова прозвучали словно громовой раскат, обрушившийся на голову Цзывэй. Пораженная громом, она пошатнулась назад и лишь в последний момент судорожно ухватилась за каменный стол, с трудом удержавшись на ногах. Пальцы похолодели, губы дрожали. В голове бушевала буря: все те помыслы, что она старательно гнала от себя; те сказанные ради услады Отца-Императора слова, которыми она вольно или невольно принижала Сяо Яньцзы; все те выпады о ее простоте, незнании правил и неспособности держаться в обществе, с помощью которых она оттеняла собственную мягкость, добродетель и образованность — все это теперь отчетливо встало перед глазами, обратившись в зеркало, отразившее ее собственное лицемерие и эгоизм.

Она неизменно держалась на моральной высоте, наставляя Сяо Яньцзы быть мудрой и покладистой, но в конце концов сама оказалась не в силах вынести малейшего испытания. Подобно жалкому клоуну, она оплакивала собственные обиды перед Сяо Яньцзы — до чего же это было нелепо и унизительно!

Лицо Цзывэй то бледнело, то покрывалось краской стыда. Она до боли впилась ногтями в ладони, но жжение в глазах не принесло облегчения — выплакать слезы она больше не могла. А Сяо Яньцзы продолжала говорить всё тем же размеренным голосом, холодным колодезным ключом орошая голову Цзывэй от макушки до пят так, что даже в костях зародился леденящий озноб:

— К тому же, даже если бы я согласилась увезти тебя, разве ты смогла бы бросить своего сына Дун'эра? Или ты готова обречь Дун'эра на скитания без крова, на голод и холод, отдав все владения Резиденции ученого той женщине, что вскоре переступит этот порог, позволив ее ребенку завладеть именем и будущим твоего сына?

Дун'эр…

Это имя, словно ключ, отперло самую сокровенную боль в сердце Цзывэй, в одно мгновение погасив все ее порывы и отчаяние. Резиденция ученого — ее корни, будущее Дун'эра, то единственное, что она отстояла ценой собственных усилий, та последняя черта, отступить от которой матери было нельзя ни при каких обстоятельствах. Она могла бежать, но Дун'эр — нет; она могла стерпеть обиду, но Дун'эр не должен вкусить и капли горя. И уж тем более она не могла отдать Эркана и все, принадлежащее ей и Дун'эру, чужой женщине.

Слезы высохли в один миг. Боль и отчаяние внутри сменились ледяной трезвостью, а силы покинули тело до такой степени, что даже стоять оказалось трудно. Опустив взгляд, скрыв под длинными ресницами смятение и затаенную горечь, Цзывэй лишилась на лице всякого выражения. Лишь мягко оттолкнув руку Сяо Яньцзы, она произнесла охрипшим голосом, в котором звучала стальная непреклонность:

— Я возвращаюсь.

Сказав это, она повернулась и зашагала прочь со двора. Постукивание деревянных подошв туфель по-прежнему раздавалось в тишине, но в нем уже не было прежней спешки и смятения — только тяжелые, чеканящие шаг звуки, падавшие на каменные плиты и отдававшиеся в ее собственном сердце. Больше никаких жалоб и слез, в ее душе осталась лишь одна мысль — она обязана защитить Дун'эра, защитить Резиденцию ученого, защитить все, что принадлежит ей по праву, и никому не позволить это отнять.

После ухода Цзывэй во дворе воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием ветра в листве. Юн Ци смотрел на Сяо Яньцзы, чувствуя, как в груди все словно закладывает тяжелым комом. Он и не подозревал, что эта внешне беспечная и веселая девушка носит в сердце столько боли и рассудительности. После свадьбы она словно переродилась: сама стала постигать музыку и живопись, правила этикета и науку ведения хозяйства в княжеском доме, даже сама подыскала ему боковую фуцзинь, приведя Резиденцию князя Жун в идеальный порядок и обеспечив лад во всем доме. Прежде он думал, что она просто поумнела и повзрослела, и ему в голову не приходило, что дело вовсе не в простой покладистости — просто она видит всё насквозь яснее и трезвее любого другого.

Она не то чтобы не переживала и не страдала, она лишь проглотила всю боль, запрятав любые чувства глубоко внутри. Добрая, преданная, любящая его — она согласилась унизиться ради него, но это самопожертвование в конце концов ранило ее душу, остудило ее чувства. Внезапно Юн Ци понял, как бесконечно много он ей задолжал: задолжал искренность, задолжал исключительную преданность и задолжал то самое обещанное некогда счастье прожить всю жизнь вдвоем.

Глядя на стоящую перед ним Сяо Яньцзы, он заметил, что глаза ее тоже покраснели, а под ресницами прячутся затаенные следы влаги, которые она силой сдерживала, не давая им пролиться. Только что она с холодной трезвостью разложила по полочкам все выгоды и потери Цзывэй, каждую сторону их чувств, разя точно в цель; но едва Цзывэй ушла, как вся ее показная твердость вмиг испарилась, превратившись в хрупкую фарфоровую вазу, готовую разбиться от малейшего касания.

Только теперь Юн Ци осознал, сколь глубокие раны нанес ей своими действиями, сколь разрушительными для ее сердца оказались те мнимые компромиссы и уступки во имя «всеобщего блага», оставившие на ее душе рубцы.

Впрочем, Сяо Яньцзы не обращала внимания на бурю его эмоций. Опустив глаза, она легонько теребила пальцами край рукава, и тень слабости в ее глазах мгновенно сменилась холодным равнодушием. Те слова, что она высказала только что, с виду предназначались Цзывэй, но на деле были обращены к нему; тот вопросительный взгляд был брошен на Цзывэй, но адресовался ему. Ей было нужно, чтобы он услышал, чтобы увидел, чтобы прочувствовал все лицемерие Цзывэй и осознал собственный эгоизм, ощутив вину, боль и собственную несостоятельность.

Теперь же, когда цель была достигнута, ей больше не хотелось смотреть на него или разыгрывать теплоту. Стряхнув пыль с подола, она не проронила ни слова и, развернувшись, направилась в свои покои. Спина ее была прямой, но в этом силуэте сквозила неизъяснимая одинокая тоска.

Юн Ци же счел, что появление Цзывэй лишь потревожило ее старые раны и девушка просто капризничает. Не испытывая ни капли гнева, а напротив, переполнившись виной и нежностью, он покорно последовал за ней, шагая легко и неслышно, опасаясь встревожить ее покой. Он шел позади, любуясь ее спиной и вслушиваясь в стук ее шагов по синему камню дорожки, почему-то чувствуя себя невероятно счастливым — пока он может видеть ее, пока он может охранять ее, пусть даже шагая вот так на расстоянии, этого уже было достаточно.

Ветер снова поднялся, заставив медно позвякивать колокольцы на карнизах. Мелодичный перезвон поплыл над двором, окружая две движущиеся друг за другом фигуры.

Колеса повозки глухо заскрежетали по брусчатке, и наконец экипаж плавно замер у главных ворот Резиденции ученого. Синий камень мостовой у входа был истоптан суетливыми ногами слуг: здесь царила полнейшая неразбериха — одни тащили красные шелка, другие несли свадебные сундуки, третьи разбрасывали лепестки цветов. Все куда-то спешили, а багряные волны праздничных украшений казались готовыми захлестнуть алые ворота, больно режа глаза.

Личная служанка приоткрыла серую занавеску повозки, окинула взглядом эту суматоху, прикусила губу и тяжело вздохнула. Опечаленно покачав головой, она вернулась внутрь и бережно поддержала Цзывэй за руку:

— Гэгэ, мы прибыли. Осторожнее.

Позволив служанке вести себя, Цзывэй ощутила прохладу чужей ладони. Лицо ее не выражало никаких эмоций, ресницы были опущены, скрывая всё, что таилось на душе. Шаг за шагом она ступила с подножки повозки и направилась вглубь усадьбы. Впрочем, с самого мгновения оглашения императорского указа она уже знала ответ; однако, увидев своими глазами украшенные к свадьбе дворы и хлопочущих из-за предстоящего брака Эркана слуг, она вновь почувствовала, как отчаянная боль взрывает ее грудь, растекаясь по венам и заставляя задыхаться. Сердце словно разорвали надвое, капли крови падали одна за другой, и даже воздух казался горьким и солоноватым от слез.

Она крепко зажмурилась, прогоняя подступающие к глазам слезы, и мертвой хваткой вцепилась в руку служанки, невольно усиливая нажим. Каждое движение вперед давалось словно хождение по остриям ножей. Со стороны она могла казаться беспристрастной и равнодушной, но лишь сопровождавшая ее служанка знала, с какой силой гэгэ сжала ее руку — суставы побелели, а на запястье остался красный след. Девушка молчала, лишь крепче перехватив госпожу. Она понимала: обида, точившая сердце гэгэ, была темнее красного шелка в этом доме, но ведь то была воля самого Императора, золотые слова, против которых никто не смел пойти.

Цзывэй заставляла себя не замечать переворота, случившегося в доме, заставляла себя держать голову выше, натягивать тугую линию подбородка и шагать вперед, глядя прямо перед собой — словно стремительность и твердость шагов могли оставить позади эту праздничную красноту, эту пронзительную суету и ее собственное расколотое вдребезги, повергнутое в прах сердце. Сад Цзывэй располагался в самом дальнем углу резиденции: некогда это было излюбленное место Эркана, а теперь оно превратилось в ее единственное убежище. Дорожка была короткой, но путь по ней показался ей невероятно долгим.

Тем временем в Студии Шуфан царила безмятежная тишина, контрастировавшая с шумом в Резиденции ученого. Лю Сиинь поддалась на чужие наущения и в конце концов сама погубила себя, бесславно окончив дни, а ее ребенок был отправлен на воспитание в другое место. В доме убавилось хлопот и сократились расходы, так что Сяо Яньцзы наслаждалась этим покоем. Днями она пряталась в своем дворе, не желая вмешиваться в чужие дела, изредка выбираясь в задний сад полюбоваться новыми бегониями, а если тоска одолевала совсем, переодевалась в простое платье и тайком отправлялась в город, чтобы навестить Лю Цина и Лю Хун и справиться о делах шелковой лавки.

Когда она в тот день заглянула к Лю Хун, та как раз перелистывала бухгалтерские книги. Увидев гостью, она расплылась в улыбке:

— Сяо Яньцзы, а ты вовремя! Наша шелковая лавка по твоим новым лекалам шьет платья, которые расходятся в Цзяннане на ура! Во всех лавках дефицит, а совместная прибыль нескольких магазинов доходит до тысячи лянов в месяц!

Сяо Яньцзы оживилась, постучав пальцем по столу:

— Хорошо, значит, трудились не зря. А дом, который я просила Лю Цина присмотреть для меня, подобрали?

— Давно подобрали, — кивнула Лю Хун. — Трехдворный особняк. Пусть не самый роскошный, но в хорошем районе и с правильной планировкой — редкость.

— Тогда пусть Лю Цин выкупит его, — решительно произнесла Сяо Яньцзы, затаив в глазах лукавый блеск. — И пусть во дворе обустроят тайное помещение. Все заработанные нами деньги, серебряные банкноты и ценные вещи будем хранить там, поглубже спрятав. Да, и передай Лю Цину, пусть подыщет в Цзяннане еще один особняк, побольше. Пригодится.

Лю Хун согласилась и тут же позвала Лю Цина. Тот вошел, почтительно замер перед Сяо Яньцзы, выслушал ее указания, согласно закивал и собрался было идти исполнять поручение. При этом Цзинь Со не была посвещена в их разговор: Лю Цин и Сяо Яньцзы росли вместе и были близки как брат с сестрой, так что он знал о ее разладе с Цзывэй и во всем поддерживал Сяо Яньцзы; Цзинь Со же являлась верной служанкой Цзывэй, с детства преданной только ей, и подобные дела, касающиеся их капитала, Сяо Яньцзы доверять ей, разумеется, не собиралась.

Уже уходя, Лю Цин был остановлен легким окликом Сяо Яньцзы. Приложив палец к губам, она знаком велела ему приблизиться. Когда Лю Цин наклонился, Сяо Яньцзы подалась вперед, прошептав ему прямо на ухо едва слышным шепотом:

— Скажи Лю Хун: в Цзяннане не нужно ограничиваться только шелками и платьями. Нам нужны свои чайные дома, таверны и пара игорных заведений. В таких местах всегда многолюдно, публика самая разная, там проще всего собирать новости. Пусть она постепенно вербует надежных людей. Мы раскинем нашу сеть по всей Великой Цин, чтобы в каждом крупном городе была наша лавка, соткем невидимую паутину слухов.

Лю Цин слегка нахмурился, кивнул, но не удержался от сомнений:

— Барышня, задумка хорошая, но открывать лавки на чужой земле — значит неизбежно столкнуться с давлением местных торговых содружеств. Они держатся вместе, а мы новички, с ними будет непросто совладать.

Услышав это, Сяо Яньцзы тронула уголки губ улыбкой, достала из рукава белоснежный нефритовый подвес и протянула его Лю Цину. Нефрит приятно холодил кожу, на нем была искусно вырезана извивающаяся драконья фигура с четкими чешуйками и развевающимися усами — работа поражала воображение своей реалистичностью, а качество камня было наивысшим. Во всем мире обладателями подобных нефритовых драконов могли быть лишь император да принцы крови.

— Возникнут проблемы — ступайте к местным чиновникам и покажите им этот нефрит, — голос Сяо Яньцзы оставался тихим, но в глазах мелькнул холод. — Скажите лишь, что за лавками стоит принц, остальное оставьте при себе. Получив такое указание, чиновники сами приструнят зарвавшихся торговцев и не допудут шумихи. И помни: без крайней нужды истинное происхождение не раскрывать.

Сжав прохладный нефрит в ладони, Лю Цин тяжело кивнул:

— Понял, я запомнил.

Только тогда Сяо Яньцзы вздохнула с облегчением, сделала глоток остывшего чая, подавляя мысли, и, поднявшись, расправила подол платья, бесшумно покинула дом, возвращаясь в Резиденцию князя Жун.

А в Саду Цзывэй с того самого дня объявления императорского указа Эркана больше не видели. Поначалу от любого шороха во дворе Цзывэй вскидывала голову с робкой надеждой, думая, что это пришел он; но каждое новое ожидание оборачивалось разочарованием. Эта хрупкая надежда истерлась до конца, оставив лишь отчаянную пустоту, захлестнувшую ее с головой, словно волна.

Все свои помыслы она перенесла на Дун'эра, целыми днями занимаясь с ребенком, обучая его грамоте и играя с ним, пытаясь заполнить дыру в сердце детским смехом. Но в ночной тишине образ Эркана неизменно всплывал в памяти. Не в силах совладать с тоской, она тайком послала преданную служанку разузнать, кто же эта наложница, некая девушка по имени Ли Ляньсян, и из какого она рода.

Несколько дней ожидания показались вечностью. Вернувшись однажды из города, служанка бледной рухнула на колени перед Цзывэй и задрожавшим голосом произнесла:

— Гэгэ, я всё узнала… Эта девица Ли… она вовсе не знатная госпожа, а сирота, что живет в загородном поместье семьи Фу. К тому же… к тому же она уже ждет ребенка.

— Ждет ребенка… — словно зачарованная, повторила Цзывэй.

От этих слов ее пронзило молнией, тело оцепенело, в глазах потемнело, а в ушах зашумело. Казалось, земля уходит из-под ног и сам мир рушится. Ухватившись за край стола, она едва удержалась на ногах; кончики пальцев леденели, а тело сотрясала мелкая дрожь.

Выходит, дело было вовсе не в непреклонности императорской воли и не в злом роке. Просто Эркан предал их священные клятвы, за спиной у нее пригрев другую женщину и даже подарив ей ребенка. Все те клятвы о том, что горы не лишатся вершин и небо не соединится с землею, пока они не расстанутся; все те сладкие речи и нежные клятвы обратились в прах, рассыпавшись без следа и не оставив даже тепла. Разрез в ее сердце словно полоснули еще раз, доведя боль до удушья. Слёзы наконец брызнули из глаз, скатываясь по щекам и разбиваясь о холодный край стола ледяными брызгами.

Ха-ха-ха…

Цзывэй вдруг рассмеялась. Смех вырвался из ее горла хриплым, надрывным звуком, напоминая продырявленную флейту, что разнеслась по пустому Саду Цзывэй и спугнула птиц под карнизом. Дойдя до предела, смех резко перешел в рваные всхлипы: — Хе-хе-хе… — Слезы смешались со складками улыбки, капая на простой шелковый плат и расплываясь сырыми пятнами. Ее рука, цеплявшаяся за стол, дрожала так сильно, что качалось все тело, грозя в любую секунду рухнуть на пол.

Отец-Император знал об этом.

Эта мысль вонзилась в сердце подобно ледяной игле. Неудивительно, что в тот раз стражники у ворот не пустили ее со слезными мольбами о встрече; неудивительно, что Отец-Император избегал ее все эти дни, не прислав даже утешительного указа. Не из-за занятости и не по забывчивости — просто при виде нее он не знал, что сказать, ведь он давно уже молчаливо все одобрил, глядя на то, как она, подобно дуре, стережет сгнившие воспоминания.

Выходит, и все домочадцы семьи Фу тоже знали.

Родители Эркана, те самые старшие, что прежде так ласково и тепло относились к ней, те, кто улыбаясь называл ее лучшей невесткой семьи Фу — все они тоже притворялись несведущими, изо дня в день наблюдая, как она чахнет в пустом дворе, как прижимает к груди Дун'эра в ожидании невозвратного мужа, и не проронили ни слова.

http://bllate.org/book/24593/2887283