Готовый перевод Mortal / Простолюдин: Глава 1

Гун Чжу наконец приподнял веки, но лишь на мгновение, после чего снова закрыл глаза:

— Не помню.

— Ничего страшного. Вы спасли мне жизнь, и даже если вы сами забыли об этом, я никогда не забуду. Господин, эти похитители — люди недалекие, но злобные. А раз вы вступили с ними в спор, следующие четыре дня будут для вас нелегкими. Прошу, присядьте и выпейте воды.

Слова были грубыми, но справедливыми. Однако Гун Чжу лишь сидел на земле, не принимая чашку, которую тот держал уже довольно долго. Заметив, что мужчина хочет сказать что-то еще, Гун Чжу перебил его:

— Ты так долго со мной беседуешь, не боишься, что у стен есть уши?

— Вы спасли мне жизнь. Я готов пройти ради вас сквозь огонь и воду, и мне это будет только в радость.

Хотя Гун Чжу прожил всего девятнадцать лет, горести и людские пороки казались ему опытом нескольких десятилетий. Фраза «в радость» слетала с уст лишь у недалеких людей. Легко сказать — трудно исполнить. Эту истину Гун Чжу понимал лучше кого бы то ни было.

Вскоре с дерева неподалеку донесся крик фазана. Чэн Фань пробудился от сна, а отблеск лунного света на лезвии кинжала заставил Гун Чжу широко распахнуть глаза. Руки и ноги были связаны, и, чтобы поднять шум и привлечь внимание остальных, Гун Чжу оставалось лишь кататься по земле, уворачиваясь от ударов в грудь.

Неожиданно нападавший оказался на редкость проворным — один удар пришелся Гун Чжу прямо в спину. Увидев кровь, сочащуюся из уголков рта юноши, Чэн Фань нахмурился:

— Что-то пошло не так?

— Что вы творите! — крики Гун Чжу и грохот опрокинутого стула разбудили остальных, избавив юношу от верной гибели.

— Дайте мне прикончить его! — в отличие от прежних мягких слов, страж набросился на Гун Чжу, как безумный, размахивая кинжалом.

— Уберите его отсюда! А вы — все спать.

В комнате воцарилась тишина. Главарь помог Гун Чжу подняться, тот снова осел на прежнее место на полу. Вероятно, от суеты в горле пересохло, и главарь, схватив чашку со стола, осушил ее одним глотком. В чае был яд.

Раненый Гун Чжу перевел взгляд на стог сена неподалеку. Подвинувшись ближе, он связанными руками разворошил верхний слой — там обнаружились три аккуратных ряда оружия. Перерезав путы на руках и ногах, Гун Чжу, воспользовавшись поднявшейся бурей, нетвердой походкой выбрался из полуразрушенного храма.

Следовавший за ним Чэн Фань проворчал:

— Не зря тебя называют избранным, живучесть просто поразительная.

Чэн Фань не спеша прошел за ним пару ли, полагая, что Гун Чжу просто слаб телом, но, увидев пропитанную кровью спину, заметил следы яда.

— Неужели это рок?

Чэн Фань подошел ближе, желая проверить, не смертельна ли рана, но в тот момент, когда он наклонился, почувствовал, что Гун Чжу вцепился в полу его одежды. Сильный ветер унес слова «умри», сорвавшиеся с губ юноши. Чэн Фань смутно видел, как человек в его объятиях беззвучно шевелит губами, и насмешливо бросил:

— На пороге смерти, а все мечтаешь об апельсинах?

Гун Чжу крепко сжимал его одежду, повторяя одно и то же слово девятнадцать раз. Чэн Фань хотел подбросить его к дверям какого-нибудь дома, но за несколько ли не встретилось ни единой постройки, даже самой жалкой лачуги. К счастью, Гун Чжу был настоящим избранником судьбы: вскоре в поле зрения показался заброшенный, готовый рухнуть храм.

Однако обстановка вокруг заставила Чэн Фаня остановиться. Когда-то давно именно здесь он встретил этого человека в его прошлой жизни, и здесь же собственноручно оборвал его путь. Причинно-следственная связь, возмездие — разрушенный храм принца идеально подходил для этого бренного тела.

Разведя костер и расстелив свой халат на циновке, Чэн Фань уложил Гун Чжу, промыл рану кинжалом и дал ему лекарство, чтобы спасти жизнь. По дороге в поисках апельсиновой рощи Чэн Фань никак не мог взять в толк: в тот момент он еще не принял человеческий облик, как же Гун Чжу умудрился ухватить его за край одежды?

Завернув пять апельсинов в ткань, на обратном пути он поймал пару фазанов. Когда буря утихла, Чэн Фань подошел к колодцу во дворе храма, ощипал и вымыл птиц. Спустя некоторое время Гун Чжу, привлеченный ароматом, медленно пришел в себя.

— Можешь двигаться?

Гун Чжу кивнул, глядя на Чэн Фаня, одетого лишь в тонкую рубаху, и на свой халат, укрывавший его самого. В глазах Чэн Фаня читалась не по годам глубокая мудрость, а у внешнего уголка глаза едва угадывался татуированный узор, но стоило Гун Чжу всмотреться, как обзор заслонила чашка с куриным бульоном.

— Три ночи назад ты просил меня о помощи. Если боишься, что я отравлю тебя — воля твоя.

В прошлых воплощениях он перепробовал все способы, чтобы завоевать доверие этого человека, но теперь Чэн Фань не хотел стараться. Гун Чжу взял чашку и выпил все до дна, вот только соли в бульоне не было. Чэн Фань подал ему вторую чашку, потом третью — так, не обменявшись ни словом, они опустошили всю посудину.

Раз уж в глазах этого человека он — жестокий злодей, к чему притворяться святым? В девятнадцати прошлых жизнях он уже шел против своей натуры, так пусть в оставшихся шести будет злодеем до конца.

Судя по тому, как затягивалась рана, лекарство подействовало. Пришло время уходить. Не зная, подействует ли его маскировка на Гун Чжу, он решил отойти подальше и, встав на вершине горы, молча наблюдал за храмом. К счастью, пока Гун Чжу полностью не восстановился, бандиты его не нашли.

Перед возвращением домой Гун Чжу забрал с собой пять апельсинов и халат, на котором лежал. Чэн Фань на вершине горы сменил одежду на ту, что прислали с талисманом перемещения. Пройдясь по улицам, чтобы проверить, не заметят ли его, он «случайно» столкнулся с Гун Чжу. По выражению лица юноши он понял, что его маскировка не раскрыта, и снова последовал за ним.

Белые траурные ленты у ворот дома Гун говорили о том, что это похищение было не просто ради наживы. Тот, кто оберегал его, скончался, тайна происхождения была раскрыта, и жизнь совершила крутой поворот: из богатого наследника он превратился в посмешище.

Скитаться по свету до конца дней было бы лучше, чем грызться здесь, как пауки в банке. Но накопленная злоба не позволяла Гун Чжу просто уйти. Тех, кого раньше превозносили за добродетель, теперь называли приблудным ублюдком, уличной крысой и вором.

Девушки из театрального дома были спасены Гун Чжу из рук работорговцев; он дал им путь в жизни, сохранив чистоту, но теперь их заставляли торговать собой члены семьи Гун. В этих девушках, решивших погибнуть в огне вместе со своим домом, жила железная воля.

Самосожжение женщин — дело не редкое, но если сгорит целый дом, это вызовет много шума и пересудов. Поэтому семья Гун выпустила Гун Чжу из темницы, чтобы он убедил их остановиться. Увидев изможденного Гун Чжу, все — от музыкантов до слуг — залились слезами.

— С каких пор наш театр превратился в дом плакальщиков? — Гун Чжу отер слезы и сел на стул в главном зале. — Театр держался на вас. Если вас не станет, не станет и его. И Гу Сюань тоже исчезнет. Глава клана Гу передал вам наследие не для того, чтобы вы унесли его в могилу. Столько шума подняли лишь для того, чтобы доказать, что вы жили, но когда вы позволите самому Гу Сюань ожить? Сегодня прекрасный день, много людей, управляющие тоже здесь. Как законный наследник, раз уж отец не может услышать, я выслушаю вас. А ночью передам ему. Сыграйте же Гу Сюань.

Для исполнения Гу Сюань требовалось двадцать четыре музыканта и двенадцать танцовщиц. Очаровательные движения, неземная музыка, безупречное взаимодействие — это выступление стало легендой. Как только музыка стихла, тридцать шесть исполнителей исчезли через потайной ход.

— Гун Чжу! — старший сын главы, Гун Ли, вцепился в горло брата и прижал его к стулу. — Куда ты их спрятал?!

В ярости он поднял слабого Гун Чжу, но ни разборка мебели, ни разбитый пол не открыли тайного хода.

— Гун Чжу, после того что ты сегодня устроил, я не дам тебе умереть легко.

— Жить или умереть — для меня это уже не имеет значения.

— Уведите его.

Разогнав толпу, Гун Ли бросил факел на разлитое масло:

— Конец музыки — лишь сон, блеск угас, осталась пустота.

Ушедшие обрели свободу, оставшиеся — страдания. Когда вожак стаи ранен, его не поддержит никто, кроме верной волчицы; остальные же будут поклоняться лишь новому лидеру. Плеть, соленая вода, перец — для Гун Чжу это стало такой же обыденностью, как ежедневная еда. Теперь Гун Ли держал его в живых лишь ради забавы, а Гун Чжу лишь молил о том, чтобы однажды брат в приступе ярости покончил с ним, совершив тем самым благое дело.

Выход из тайного хода театра все еще находился в здании, но был надежно спрятан. Там хранился запас провизии на год, и когда буря утихла, люди стали по одному выбираться наружу.

Прошло полгода. Видя, что сознание Гун Чжу все еще не пробудилось, Чэн Фань решился на вмешательство.

— Вмешательство в судьбу смертного — тяжкий грех. Но если через семь месяцев он не очнется, то навеки сгинет в аду. Разве не будет еще большим грехом погубить избранного по моей вине? Считай, что это оправданная сделка.

Он уже собирался действовать, как вдруг дверь открылась. Не успев понять, кто пришел, Чэн Фань, не раздумывая, вырубил вошедшего, переодел Гун Чжу в его одежду, приклеил на него талисман невидимости и, взвалив на спину, спокойно покинул поместье.

На полпути он почувствовал боль в плече и дернул головой:

— Паршивец! Я тебе не апельсин, чего кусаешься! Еще раз укусишь — выброшу прямо перед Гун Ли!

Неизвестно, помогли ли слова или Гун Чжу просто выбился из сил, но остаток пути он вел себя тихо, словно спал.

— Слишком часто я хожу по дорогам призраков, вот и набрался нечисти. — Неудивительно, что Чэн Фань ворчал: все места, где он останавливался, были связаны с человеком, чье воплощение он сейчас нес.

Хижина была надежно спрятана, и до того, как Гун Чжу поправится, люди Гун его не найдут.

— По сценарию, здесь должна появиться крестьянка или благородная девица. Почему спустя столько времени ни души? — Вдруг его осенило. — Неужели...

Заперев окна и двери, Чэн Фань, скрыв свое присутствие, вернулся в поместье Гун. И действительно: тот, кого он связал у столба, был именно тем, кто должен был спасти Гун Чжу.

— Черт возьми!

http://bllate.org/book/24645/2898861