Фан Юньсюань ещё не знал, что близится страшная беда. Целыми днями он по-прежнему хлопотал ради куска хлеба: вернувшись с торговой лавкой, должен был заботиться о еде и быте Фан Шихуна, так что от работы не было ни минуты продыху.
Дни сменяли ночи, время летело незаметно, и в мгновение ока прошло ещё полмесяца. Погода постепенно начала портиться, лужи покрылись ледком, а выдыхаемый воздух клубился белым паром. Когда Фан Юньсюань толкал тележку обратно домой, ему казалось, что он сам, подобно бесчисленным камням на холмах, почти задубел от холода.
Стояли такие лютые морозы, а во флигеле громоздилось столько всякого хлама, что Фан Юньсюань не смел топить там печь, опасаясь пожара. Поэтому он перевёл Фан Шихуна в ту соломенную хижину, где жил сам: там имелась отапливаемая лежанка-кан. Стоило её растопить, и во всей комнате становилось тепло. Засыпав угли золой и тщательно прикрыв заслонку, он сохранял кан горячим весь день, так что Фан Юньсюань мог без всякой тревоги оставлять Фан Шихуна дома, а сам отправляться на продажу вонтонов.
Побудивши какое-то время в натопленной комнате, Фан Юньсюань наконец почувствовал, что снова ожил. Нынче Фан Шихун чувствовал себя неплохо. Привалившись спиной к краю кана, он смотрел, как Фан Юньсюань суетится туда-сюда, и хотя в душе бранил приемного сына за то, что тот роняет достоинство образованного человека и позорит учёное сословие, сердце его было переполнено жгучим чувством вины. Если бы он не бранил его, то боялся, что в любой момент разрыдается в голос.
— Целыми днями пересчитываешь медные монеты! Разве похож на тебя хоть один настоящий книжник? Точь-в-точь меняла со связкой денег.
Фан Юньсюань, опустив голову, перебирал пальцами монеты в плетёной корзине. Услышав это, он слегка улыбнулся, на миг замер, а затем продолжил считать дальше.
Сердце Фан Шихуна защипало так, будто в него вонзили тысячи иголок. Наконец он всё же прослезился, но, не смея показать слёзы Фан Юньсюаню, украдкой утёр их, спрятавшись под одеялом.
Закончив счёт, Фан Юньсюань принялся за стряпню. Он уже скопил две связки монет; пройдёт ещё немного времени, наберётся пять лямов серебра, и перед самым Новым годом они смогут перебраться на жительство в уездный город.
Погода стояла холодная, и Фан Юньсюань решил приготовить сытное блюдо в горшочке: тушёную свиную грудинку с фасолью, добавив туда постных фрикаделек и широкой лапши из крахмала — всё это сварить вместе, чтобы получился один большой, пышущий жаром котелок.
Он нарезал овощи и бросил их в котел. Видя, что всё почти готово, кормилица вышла навстречу с Наньгэром на руках. Едва завидев Фан Юньсюаня, она жалобно запричитала:
— Уродливый господин, умоляю, успокойте его! Наньгэр капризничает весь день, упорно требует, чтобы вы к нему пришли, а я уж и не знаю, что делать.
Наньгэр давно уже вырвался из объятий кормилицы и, стремглав бросившись вперёд, уткнулся личиком прямо в грудь Фан Юньсюаню, мягким голоском позвав:
— Папа!
У Фан Юньсюаня сердце едва не растаяло. Он любил детей — можно сказать, до безумия обожал их. К сожалению, ему было на роду написано никогда не иметь собственных малышей, поэтому, стоило ему увидеть такое милое крошечное создание, как на душе становилось тепло и сладко, а уж тем более сейчас, когда этот ребёнок называл его отцом.
Подхватив Наньгэра на руки, он с улыбкой спросил:
— Соскучился по папе?
— Соскучился! — звонко и сладко ответил Наньгэр и громко чмокнул Фан Юньсюаня в щеку.
Фан Юньсюань чувствовал себя невероятно счастливым. Крепко прижав к себе мальчика, он тоже коснулся губами его нежной белой щёчки.
Наньгэр смеялся и баловался, кувыркаясь в объятиях Фан Юньсюаня. Тот был готов потакать ему во всём и позволял резвиться, пока наконец спустя долгое время не вспомнил, что вообще-то готовит еду. Поспешно обернувшись к печи, он как раз вовремя заметил, как у края очага промелькнула чья-то фигура в розовом платье. Фан Юньсюань разглядел её отчётливо — это была Шу Мо.
На сердце у него заскреблось смутное беспокойство. Он целыми днями стряпал у задней стены соломенной хижины: в первые два дня Старик Фэн и Госпожа Сюй заходили перекинуться парочкой ничего не значащих фраз, но после этого никто туда больше и носа не казал. Зачем понадобилось приходить Шу Мо? На поиски его самого это было непохоже — неужели просто ради того, чтобы заглянуть в котелок и оценить угощение?
Он поразмыслил так и эдак, но ничего дельного не придумал. Подойдя к печи, он заметил, что чугунный котел явно трогали: крышка лежала неплотно, примостившись сверху набекрень, и весь жар изнутри начисто улетучился.
Брови Фан Юньсюаня мгновенно сошлись на переносице. Котлом наверняка кто-то пользовался. Он готовил строго по науке: когда положить овощи, когда снимать с огня и даже сколько времени крышка должна оставаться на котелке, прикрывая его наполовину или полностью — на всё существовал свой заведённый порядок. Стоило кому-то сдвинуть хоть на йоту, Фан Юньсюань тут же понимал, что что-то не так.
Выложив готовую еду из котла, он передал Наньгэра кормилице и велел отвести мальчика обратно в комнату. Наньгэр было заартачился, но Фан Юньсюань пообещал поиграть с ним чуть позже. Только после этого малыш остался доволен. Строго наказав Фан Юньсюаню держать слово, он послушно последовал за кормилицей.
Держа в руках блюдо с едой, Фан Юньсюань вспомнил недавнюю сцену, и чем больше он думал о ней, тем сильнее крепло ощущение подвоха. Все эти дни царило полное затишье, и Фэн Цинлянь больше не посылала никого выслуживаться перед ним. На её месте любой другой потерял бы бдительность и расслабился, но Фан Юньсюань отличался тонким умом, а в прошлой жизни его уже не раз подставляли, отчего он вырос несколько подозрительным и мнительным. Стоило в голове зародиться недоброму предчувствию, как эта мысль принялась крутиться по кругу, и избавиться от неё уже не было никакой возможности.
Поразмыслив с полчаса, Фан Юньсюань отложил часть стряпки, тихонько вышел за ворота двора и, дойдя до деревенской околицы, отдал еду попавшейся навстречу бродячей собаке.
Пес обнюхал угощение на земле, пастью зацепил кусок и проглотил. Спустя мгновение животное завалилось набок, испуская жалобные стоны и хрипы. Из пасти и глаз хлынула кровь, и дворняга издохла.
У Фан Юньсюаня задрожали руки. Нащупав слабое дыхание мёртвой собаки, он так стиснул зубы, что те заскрежетали:
— Я столько раз шёл на уступки, а вы всё норовите загнать меня в угол. Тогда пеняйте на себя, не взыщите за жестокость!
Подняв собаку на руки, Фан Юньсюань чувствовал тяжесть на сердце. Он отроду не совершал дурных поступков, а нынче по его вине оборвалась чья-то жизнь — пусть даже его вынудили, но пёс всё равно погиб из-за него.
Долго коря себя за случившееся, Фан Юньсюань наконец поднялся на ноги. Он выкопал в земле яму и предал собаку земле, а чтобы её не раскопали другие дикие звери, собрал несколько крупных камней и сложил поверх небольшой курган. Отвесив половину поклона, он повернул назад, в усадьбу семьи Фан.
Приготовив еду заново, он поужинав вместе с Фан Шихуном, после чего молча собрал их личные вещи и сказал отцу:
— Отец, посиди пока в комнате и не ложись спать. Скоро мы уйдем отсюда среди ночи.
Фан Шихун опешил и поспешно осведомился:
— Это ещё что такое? Что стряслось?
Фан Юньсюань ничего не объяснил, лишь велел отцу отдыхать, а сам выскользнул за дверь и прямиком направился к спальне Шу Мо.
Небо уже окончательно заволокло темнотой, во дворе царил непроглядный мрак. Сегодня стояла полупасмурная погода без единой луны на ночном обиходе. В деревне не горело никаких фонарей, вокруг простиралась зловещая тишина, а внезапно налетевший холодный ветер придавал обстановке ещё больше жуткой мрачности.
Шу Мо забилась на постель, обхватив колени руками и свернувшись в комочек. На ней было толстое ватное одеяло, но спину всё равно пробирал леденящий холод, а тело била такая дрожь, что зубы стучали друг о друга.
Снаружи у окна вдруг раздался тихий шорох — в ночной тишине он прозвучал предельно отчётливо. Это был звук чьих-то пальцев, царапающих оконный переплёт: скрип, скрип, раз за разом.
Шу Мо издала пронзительный визг и натянула одеяло прямо на голову, не смея глянуть наружу.
Звуки у окна оборвались так же внезапно, как и начались. Шу Мо прислушивалась какое-то время, но снаружи не доносилось ни звуку. Понемногу высовываясь из-под одеяла, она приоткрыла один глаз, боязно вглядываясь в чернеющую комнату. Стол, стулья, полог кровати — всё расплывалось в темноте неясными, зловещими очертаниями.
Там ничего не было. Наверное, просто послышалось из-за нечистой совести и пустых страхов. Шу Мо шумно выдохнула, успокаивая себя.
Но стоило ей только немного успокоиться, как створки двери со стуком распахнулись настежь, и внутрь скользнула белёсая тень.
У Шу Мо волосы встали дыбом от ужаса. Она даже не смогла закричать — горло словно застряла кость, глаза полезли из орбит, а тело зашлось в крупной дрожи под пристальным взглядом жуткого бледного силуэта.
Лицо Фан Юньсюаня было сплошь залито кровью, а широкие белые одежды призрачно развевались в темноте. Медленно приближаясь к ложу, он заставил Шу Мо в панике отползать вглубь кровати. Шаг за шагом сокращая расстояние, Фан Юньсюань остановился у самого края и издал жуткий, надтреснутый смех:
— Верни мне жизнь...
Шу Мо окончательно обезумела от страха. Подскочив на месте, она завизжала:
— Это не я! Не я! Не я тебя убила! Не приходи ко мне, не надо, уходи, уходи к ней!
Её последний вопль прозвучал так пронзительно и дико, что уже вовсе не походил на человеческий голос. Больше путать её Фан Юньсюань не решался — если девушка и впрямь тронется умом, разобраться с этим станет куда сложнее.
Поспешно отступив на два шага назад, он сорвал с себя просторный белый балахон, вытер с лица искусственную кровь и, найдя огонь, зажгень масляную лампу. Держа свет в руках, он вернулся к постели и произнёс:
— Сама пойдёшь со мной или мне тебя связать?
Наблюдая, как Фан Юньсюань на её глазах превращается из призрака в живого человека, Шу Мо не сразу смогла прийти в себя. Яркий свет лампы заставил её сначала зажмуриться, а когда она открыла глаза, то увидела прежнего Фан Юньсюаня — в своей обычной повседневной одежде, без леденящего душу могильного холода в голосе.
Мысли в её голове никак не хотели складываться в единую картину, и Шу Мо дрожащим голосом переспросила:
— Ты... человек или дух?
Фан Юньсюань невольно горько усмехнулся:
— Наверное, дух. — Ведь если бы он не занял чужое тело по имени Чоуэр, то и вправду оказался бы призраком.
Шу Мо вновь затряслась в лихорадке. Сжавшись в комок в уголке кровати и натянув одеяло, она смотрела на Фан Юньсюаня безумным, расфокусированным взглядом.
Стоя у изголовья, Фан Юньсюань торопился: ему нужно было как можно скорее покинуть усадьбу семьи Фан. Фэн Цинлянь и Пань Цзыхань уже замыслили убить его; если в этот раз ему удалось чудом спастись, то в следующий раз такой удачи может и не представиться. Сейчас оставался лишь один выход: не дожидаясь, пока они всё обнаружат, бежать среди ночи, опередить недругов и отправиться с жалобой в уездный суд.
Но раз уж идёшь судиться, разве обойтись без свидетеля?
Забыв о всяких приличиях, Фан Юньсюань воспользовался замешательством Шу Мо, набросил ей на голову ватное одеяло, скрутил его кульмом, порвал полог на длинные полосы и в два оборота туго связал девушку, после чего вытащил наружу и бросил на тележку.
Возвращаясь за Фан Шихуном в соломенную хижину, Фан Юньсюань не смел раскрывать ему правду, опасаясь спровоцировать новый приступ болезни. На расспросы отца он отвечал лишь туманными отговорками.
Боясь поднять шум, он ждал, пока во всех комнатах не погаснут огни, а сторож Ма Сань не погрузится в мёртвый сон. Только тогда он тайком вынес Фан Шихуна на спине, усадил на тележку и тщательно укутал по бокам одеялами, убедившись, что тот не свалится по дороге, и лишь после этого с лёгким сердцем покатил тележку к выходу.
Фан Шихун был совершенно раздавлен происходящим. Добиться ответа он не мог, в груди бушевали страх и тревога, тело не слушалось, и сопротивляться не было сил — оставалось лишь покорно плыть по течению. Стоило ему попытаться заговорить, как из лежащего рядом свёртка донеслось приглушённое женское всхлипывание. У Фан Шихуна мороз пробежал по коже, а сердце подпрыгнуло к самому горлу. Фан Юньсюань всегда отличался рассудительностью и никогда прежде не впадал в такую панику. Днём всё было в полном порядке, а посреди ночи они вдруг бегут из дома семьи Фан да ещё тайком — чем больше он думал об этом, тем страшнее становилось. Понимая, что иначе и быть не может, раз Фан Юньсюань решился на столь отчаянный шаг, старик просто зажмурился и перестал о чём-либо расспрашивать. В конце концов, их жизни с сыном были связаны накрепко, и что бы ни задумал мальчик, он последует за ним до конца.
http://bllate.org/book/24879/2943590
Готово:
