Дерзко! На суде как смеешь ты нести чушь? — пристав поспешно повысил голос, пытаясь испугать и остановить его.
Поначалу он думал, что Тун Юй совсем юн и от пары угроз у него душа в пятки уйдет. Но он никак не ожидал, что тот посмеет возражать.
Впрочем, что с того? Какой-то мелкий ученик местной школы, у которого даже степени сюцая нет, — здесь, в Шанцзине, любой первый встречный мог раздавить его одним пальцем.
Тун Юй вовсе не испугался зловещего взгляда чиновника, а напротив, хладнокровно возразил:
— Господин судья, студенту действительно не в чем признаваться. К тому же эта жалоба только что была зачитана, и даже если вы соизволили признать меня виновным, то в чем именно заключалось мое мошенничество? Кого я подкупил? Чьими связями воспользовался? Кто еще был сообщником? Все это до сих пор не выяснено, с какой стати выносить приговор немедленно?
— О? По-твоему, ты собираешься учить меня, как вести судебные дела?
— Студент не смеет. — Тун Юй слегка качнул плечами, отчего звякнули надетые на них колодки. — Даань всегда благоволил ученым мужам и книжникам. Нынешний Сын Неба почитает великих конфуцианцев своими наставниками, а Наследный принц постигает учение Конфуция и Менция. Вы, господин, человек честный и неподкупный, непременно строго следуете императорским наставлениям. Лин Минцин хоть и всего лишь ученик местной школы, но он тоже относится к людям в ученых званиях. Раз уж вы осмелились сразу прибегнуть к телесным наказаниям, надо полагать, все уже досконально расследовано.
— Хм, улики неоспоримы, и тебе не удастся увильнуть от ответа.
— Увильнуть... — Тун Юй вдумчиво посмаковал смысл этих слов и вдруг усмехнулся: — А эти улики были представлены суду? Законы Даань ясны и беспристрастны: если уж выносится обвинительный приговор, свидетельские показания и вещественные доказательства должны быть налицо, а не опираться лишь на какую-то бумажонку с жалобой.
— Разумеется. Сегодня я внесу полную ясность, чтобы ты всё понял, — усмехнулся пристав. — Свидетели, которые тебе нужны, прямо сейчас находятся в зале суда: это твои сородичи по клану и твой первый учитель. Что же касается учеников, подавших коллективный иск, хоть они и не явились лично, их имена черным по белому выведены на бумаге. Или, по-твоему, получается, что эти добрых полтора десятка человек открыто вступили в сговор, чтобы оклеветать тебя?
— Но господин судья ведь даже не допросил их, откуда ему знать, что их слова — чистая правда? — сказав это, Тун Юй повернулся и посмотрел на побочного сына: — Раз уж ты с таким апломбом заявляешь, что моя вина непростительна, не соизволишь ли подробно рассказать, как именно ты обнаружил подозрения в моем мошенничестве?
— Не я один, в этом сомневался весь клан. — Перед уходом Лин Цзе дал побочному сыну наставления, так что с подобными вопросами тот справился без труда. Он указал на сидевшего неподалеку седовласого старца и произвел: — Это господин Ван, наставник в родовой школе клана Лин. Уроки господина Вана в детстве посещали все члены клана Лин, независимо от того, принадлежали они к главной ветви или к побочным. Лин Минцин с малолетства отличался крайней непокорностью и буйным нравом: даже к десяти годам он толком не умел распознавать иероглифы и не мог наизусть рассказать даже одну «Беседу и суждения». Позже за неуважение к старшим и учителям господин Ван изгнал его из школы, и он вернулся в родные края. И вот прошло всего каких-то три года, с чего бы ему вдруг озариться прозрением и подряд занять два первых места на экзаменах?
Господин Ван вовремя подал голос, поддакивая:
— Верно. У Лин Минцина отвратительный нрав, еще в школьные годы он был паршивой овцой. Мало того, что он не проявлял братской любви, так позже у него еще и дурная привычка к воровству завелась: в учебном заведении несколько раз пропадали вещи, и в конце концов все ниточки вели к нему. Именно поэтому мы с господином Лин обсудили случившееся и исключили его из родовой школы. Мы рассчитывали, что в тишине сельской глуши за несколько лет усердного самосовершенствования его характер наконец остепенится, но кто бы мог подумать, что он докатится до такого страшного дела, как шулерство на экзаменах! Истинное несчастье для учителей!
Произнеся это, господин Ван залился горькими слезами, вздыхая так глубоко, будто испытывал поистине колоссальное раскаяние.
В зале поднялся шум.
Господин Ван пользовался немалой известностью в Шанцзине: его отец при прошлом императоре сдал столичные экзамены на ученое звание цзиньши, а сам он был обладателем степени цзюйжэнь, так что его слова обладали огромной убедительной силой.
Находившиеся в зале судебные стражники смотрели на Тун Юя с крайним удивлением — им не верилось, что столь юный парень мог до такой степени испортить свою мораль. А за пределами зала стоял сплошной гул шепотков: каждая фраза была пропитана презрением и отвращением к Тун Юю.
Тот побочный сын тоже был мастером подливать масла в огонь; чуть повысив голос, он язвительно бросил:
— Даже бездарная тыква способна пробиться в первые ученики, но ведь наставник, учивший его грамоте, прямо здесь! Разве после этого нужны еще какие-то доказательства?
Хлобысь!
Пристав ударил по деревянной колотушке об стол и сурово приказал:
— Лин Минцин, что ты можешь сказать в свое оправдание теперь?
Это означало вынесение приговора при всех. Согласно законам Даань, жульничество на экзаменах считалось тяжким преступлением: в легких случаях человека лишали ученой степени и навсегда отстраняли от службы, а в тяжелых — ссылали в дикие и безлюдные земли. Побочный сын искоса глянул на Тун Юя, и лицо его так и светилось злорадством.
Он уже давно завидовал Тун Юю и ненавидел его, и хотя подал этот иск за щедрое вознаграждение от Лин Цзе, он больше всего на свете жаждал увидеть, как карьера Тун Юя полетит к чертям.
Тун Юй же лишь насмешливо посмотрел на него, покачал головой и произнес:
— Сущая ложь! — А затем громко и чеканно зачитал: — То, что предписано Небом, называется природой; следование природе называется Путь; совершенствование Пути называется учением. Ибо Путь — это то, от чего нельзя отдалиться ни на мгновение; то, от чего можно отдалиться, — не Путь. Посему благородный муж бдителен там, где его не видят, и испытывает трепет там, где его не слышат...
Побочный сын ошеломленно хлопал глазами, решив, что Тун Юй совсем сошел с ума раз вздумал устраивать здесь классную комнату, воображая, будто цитирование книг способно смыть с него обвинения. Однако лица сидевших на возвышении пристава и господина Вана мгновенно переменились.
Что же до толпы зевак за стенами суда, то пожилые книжники невольно ахнули:
— Это же первая глава «Середины и постоянства»! Лин Минцину от силы десяток с небольшим лет, неужели он уже дошел до этого места в учебе?
Но еще больше их поразило то, что Тун Юй не просто помнил наизусть «Середину и постоянство», но и разбирался в «Книге перемен» — самой сложной и запутанной из «Пятикнижия».
Если на самом экзамене еще можно было сжульничать, то здесь шел судебный дознавательный процесс в префектуре, и Тун Юй совершенно не мог подготовиться заранее, так что в его словах не было ни малейшего намека на подлог — сразу было видно, что его собственный уровень знаний весьма высок.
Но почему же тогда господин Ван и тот побочный сын в один голос утверждали, будто Тун Юй неспособен даже целиком запомнить «Беседу и суждения»? Разве это не чистой воды вздор?
В ту же секунду в глазах окружающих промелькнуло задумчивое выражение. На лице господина Вана проступил испуг, а побочный сын наконец-то осознал всю грозящую ему опасность.
— Господин пристав, пусть у меня нет выдающихся талантов, но к учебе я относился со всей душой. А эти двое утверждали, что я даже иероглифов разобрать не могу — разве это не наглая ложь? — сказав это, Тун Юй решительно поднялся на ноги и в упор посмотрел на побочного сына и господина Вана. — Лин Минцин хоть и всего лишь ученик местной школы, но я — обладатель первого места на двух экзаменах. Ты же не смог одолеть даже уездные испытания, с какой стати тебе знать, будто я смухлевал на экзамене в префектуре? К тому же наш клан Лин побочной ветви — семейство самое обыкновенное, живем на арендную плату с земли. Нам с трудом хватает на повседневные нужды, и если бы не подготовка к императорским экзаменам, мы ни за что не поехали бы в Шанцзин, откуда у нас лишние деньги на подобные дела? Что же до тех сородичей-экзаменующихся и клановых учителей, подписавших коллективный иск... — на губах Тун Юя появилась ледяная усмешка. — Я отродясь не переступал порог родовой школы, грамоте меня учил старый сельский сюцай. Я в глаза не видел этих людей, так откуда же они все разом прознали, будто я подкупил экзаменаторов и пошел на подлог? Если господин мне не верит, можете поднять архивные дела: тот самый сюцай Лю, что поручился за меня на экзамене в префектуре, — мой истинный и единственный учитель, введший меня в мир науки.
В системе императорских экзаменов Даань действовали свои строгие правила: желающий принять участие в экзамене префектуры был обязан заручиться рекомендацией ученого мужа со степенью не ниже сюцая, который подтверждал безупречную репутацию и чистоту происхождения кандидата. К тому же все бумаги лично проверялись местным помощником начальника уезда, исключая любые оплошности.
Ситуация мгновенно зашла в тупик.
Изначально пристав решил, что раз Тун Юй так юн и у него нет рядом родителей, то он наверняка давно запаниковал, и с ним можно делать всё что угодно. Но он никак не ожидал, что Тун Юй окажется столь острым на язык, а все его возражения будут подкреплены железными аргументами. Даже собравшаяся у входа толпа зевак начала менять мнение, открыто возмущаясь несправедливостью и требуя для Тун Юя правды. И теперь у судьи уже не осталось пути назад.
С самого начала пристав наотрез отказывался слушать и был уверен в виновности Тун Юя, а теперь пересматривать дело на глазах у толпы? Куда тогда дечется чиновничья гордость? К тому же он взял взятку у Лин Цзе еще до начала заседания, сговорившись с этим побочным сыном. Если дело сорвется, тот молодой господин спуску ему не даст.
При этих мыслях голос пристава слегка задрожал:
— Дерзость! Раз ты сумел одурачить экзаменаторов, значит, у тебя и впрямь есть некое мелкое лукавство. И что доказывает то, что ты заучил пару страниц? К тому же судебная палата — место чистое и справедливое, а твое мошенничество на экзаменах — преступление, не подлежащее прощению, ты же смеешь нести здесь всякую чепуху! Или ты думаешь, что в Даань не осталось государственных законов? Эй, стража! Выбить из него признание! Бить до тех пор, пока не сознается!
В воздухе внезапно повеяло смертельным холодом — чиновник вознамерился выбить признание силой.
— Кто посмеет! — Тун Юй не выказал ни капли страха и громогласно заявил приставу: — По законам Даань, к учащимся местной школы запрещено применять тяжелые телесные наказания, способные покалечить плоть и кости. А обладатели ученой степени сюцая во время допроса в суде освобождаются от обязательного преклонения колен. Мы находимся у самого подножия трона Сына Неба, неужели в глазах вашего благородия и вовсе не осталось царских законов?
— Какая наглость! На тебе лежит тяжкое преступление, я веду здесь дознание, и закон здесь — это я!
— Лишь Сын Неба именуется царем, неужто господин замышляет мятеж?
Вопрос Тун Юя прозвучал негромко, да и тон был на редкость мягким. Но пристава от этих слов пробрало до костей. Этот парень оказался на редкость хладнокровным в критической ситуации и обладал исключительным умом; раз они уже стали врагами, то если оставить его в живых, в будущем он непременно станет источником бед. Как бы то ни было, оставлять его в здравии и безопасности никак нельзя.
— Хорошо, прекрасно, до чего же дерзкий народ пошел! — на лице пристава проступило свирепое выражение, жажда убийства выплеснулась наружу.
— Жаль только, что господин — далеко не небо нашей Даань, — сурово парировал Тун Юй. — Ни улик, ни описания преступления — и при этом вы собираетесь силой вынести мне обвинительный приговор на глазах у честного народа. Сегодня можете забить меня до смерти здесь, но пока во мне теплится хоть капля дыхания, я не приму эту грязную ложь. Все присутствующие здесь — свидетели: клянусь, даже не заикаясь о признании, Лин Минцин не издаст ни единого стона от боли!
— У юного первенца железный характер! — кто-то в толпе выкрикнул эти слова, и со всех сторон разнеслись одобрительные возгласы.
Но Тун Юй оставил их без внимания и продолжил:
— Однако если мне суждено погибнуть здесь несправедливой смертью, я непременно уподоблюсь До Энь: среди летнего зноя падет снег, а палящее солнце покроется инеем, заодно прихватив с собой в могилу всех тех, кто унижал и презирал меня!
Эти слова прозвучали с абсолютной непреклонностью, а его мертвенно-холодный взгляд заставлял кровь стынуть в жилах.
Пристав был загнан в угол. Раз уж всё зашло так далеко, пути отступления были наглухо перекрыты. Тун Юй с самого начала был прав, а держался при этом донельзя твердо. Если он выбьет из него признание силой, то уже завтра его заклеймят убийцей, загубившим невинную душу. Но если не вынести обвинение... те несколько фраз, что он в порыве гнева выпалил только что, были оскорблением высочайшего порядка в адрес правящего монарха — стоило цензорам подать мемориал с импичментом, и его карьере чиновника придет конец.
Рука пристава так сильно вцепилась в деревянную колотушку, что побелели костяшки пальцев; он долго не решался ударить ею о стол, а холодный пот постепенно пропитывал чиновничье одеяние на спине.
Больше нельзя было колебаться: в этом судебном деле просто обязан найтись козел отпущения. Приняв решение, пристав бросил на побочного сына и господина Вана свирепый взгляд. Резко сменив тон, он вскочил со стула и заорал на них:
— Совсем распоясались, иные законы вам не писаны! Сфабриковали улики, чтобы оклеветать лучшего ученика на двух экзаменах, да еще и устроили балаган в зале суда, пытаясь одурачить меня! Тоже мне, читали мудрые книги, а ваши познания угодили прямо собакам в брюхо!
Побочный сын был еще юн, и когда Тун Юй разоблачил его обман, он уже потерял самообладание; теперь же под давлением пристава страх накатил с новой силой, и он рухнул на колени, дрожа всем телом и невнятно причитая:
— Пощадите, господин, я... я больше не буду жаловаться...
Господин Ван оказался еще более жалок: его и вовсе прошиб такой ужас, что он обмочился прямо на месте и, безвольно обмякнув на полу зала суда, не мог вымолвить ни слова.
— Как вы смеете превращать суд в балаган? Думаете, это место, куда можно прийти с жалобой, когда вздумается, и уйти, когда захочется? Эй, стража! Стянуть с них ученые халаты и как следует отходить палками! — деревянная колотушка вновь грохнула о стол, и стражники бросились вытаскивать побочного сына и господина Вана на середину зала.
— Невиновен, я невиновен! — завопил побочный сын, но ему тут же заткнули рот.
Глухие удары тяжелых палок о плоть слились с криками и мольбами о пощаде, но во всем этом отчетливо сквозило бессильное бешенство.
Тун Юй холодным взглядом наблюдал за тем, как они пожинают плоды собственных злодеяний, не говоря лишних слов. К тому времени деревянные колодки с его плеч уже сняли, а выражение лица пристава стало заметно более учтивым. Однако Тун Юй вовсе не собирался оказывать ему любезность — лишь сложил руки в приветственном жесте и произнес:
— Ваши методы ведения суда и впрямь превосходны, студент восхищен. Раз уж с делом покончено, позвольте откланяться.
Эти слова прозвучали с двойным смыслом, высмеивая резкую перемену в поведении чиновника от высокомерия к раболепию. Авторитет пристава был растоптан в пыль, его лицо побагровело от гнева, но ему оставалось лишь стиснуть зубы и стерпеть унижение.
— Эй, проводите лучшего ученика. — Последнее слово пристав выделил особой интонацией.
Тун Юй же лишь безмятежно улыбнулся и тихо бросил на ходу:
— Еще увидимся. — После чего развернулся и покинул судебную палату.
Побывав в пасти тигра и угодив в ловушку, он вышел сухим из воды.
Собравшиеся вокруг зеваки подсознательно расступились, давая ему дорогу.
— Этот юный первенец — птица не из простых, — пробормотал какой-то старик, и стоявшие рядом тут же закивали в знак согласия.
А в это время Лин Цзе, получив вести о слухочившемся, в ярости разломал кисть в щепки:
— Хорошо, прекрасно! Лин Минцин, мы еще посмотрим, чей возьмет! На этот раз не вышло, так в другой получится!
После завершения дела о мошенничестве жизнь Тун Юя наконец-то вошла в спокойное русло. Зато на стороне клана Лин начались сплошные неурядицы.
Господин Ван был уже стар, а после того как с него сорвали штаны и отходили палками на глазах у всех, пусть удары и не были смертельными, лицо его было потеряно окончательно и бесповоротно. Вернувшись домой, он слег в постель, и поговаривали, что жить ему оставалось недолго. Родовая школа клана Лин осталась без наставника.
Прежний вес и влияние клана Лин позволяли им без труда найти учителя, но из-за истории с Тун Юем большинство из тех полутора десятков учеников, подписавших коллективный донос, принадлежали именно к роду Лин. Подобная моральная низость вызывала стыд у всех современных ученых мужей, и в итоге никто в округе больше не желал переступать их порог.
Что же касается семьи побочного сына, там проблемы приняли еще более серьезный оборот.
Пережив страшный испуг и получив двадцать тяжелых палочных ударов, парень слег дома с сильнейшей лихорадкой и бредил в беспамятстве. С трудом протащив его с десяток дней, домашние не смогли его спасти, и он отдал концы. Законная жена его отца происходила из простых низов и превыше всего ставила выгоду. Теперь же, когда лакомый козырь исчез безо всякой пользы, ей во что бы то ни стало требовалось выручить за это хоть какие-то деньги.
Поразмыслив как следует, она решила, что связываться с главной ветвью клана Лин она не посмеет, но вот Тун Юй — совсем другое дело. Пусть он и прямой наследник побочной ветви, а семья его давно скатилась в нищету, у них всё же оставались кое-какие гроши, а в столице за них некому заступиться, так что поживиться там определенно было чем.
Законная мачеха побочного сына переоделась в траурные одежды, наложила на лицо искусственные следы слез, велела служанке подать паланкин и направилась к дому Тун Юя...
http://bllate.org/book/24922/2949100
Готово:
