Готовый перевод Reborn Professional Soldier / Возрождение солдата: Путь к вершине: Глава 15

Глава 14. Одного вполне хватит

Днём в школе, разумеется, не стали проявлять снисходительность и давать этим измотанным душой и телом ребятам выходной. Тренировки шли своим чередом, а вечером, глядя на выданные порции и чувствуя себя голодными и уставшими, никто уже не смел привередничать в еде. Они заталкивали в себя буквально каждую рисинку, и в тот день помойные баки в столовой военного училища можно было назвать практически кристально чистыми.

Это наказание, бросившее вызов самому пределу человеческой выносливости, заставило их за одну ночь заметно повзрослеть.

Саньхай спросил Линь Фэна, мог ли он предположить, что наказание окажется именно таким.

Линь Фэн покачал головой, но тут же быстро кивнул. Он не ожидал, что военное училище применит столь прямолинейный и жестокий метод воспитания, однако при всей своей кажущейся чрезмерности это наказание выглядело вполне разумным и закономерным.

У него не было ни единой жалобы на такое взыскание. Он ведь тоже выбрасывал еду, он тоже входил в число нарушителей, так что оставалось винить лишь собственное слабое тело, у которого не было базы для выносливости, необходимой под физические нагрузки, раз он даже не смог нормально поесть.

Если вспомнить отборочные тренировки в «Соколе», насколько тяжёлыми были те марш-броски? Насколько колоссальным был расход физических сил? Все бойцы и командиры вечно были готовы поесть, стоило пробить двенадцати часам, как в половине первого уже подступал голод. Устали настолько, что кусок в горло не лез? Смех! Они бы только и делали, что жевали что-нибудь без остановки.

Всё-таки он был ещё молод, и это тело нуждалось в тренировках — в суровых, беспощадных тренировках!

Покончив с ужином, Линь Фэн позвал пацанов из их кубрика поиграть в баскетбол, но те лениво отказались.

Гун Цзюнь высказал чистую правду:

— Хватит уже издеваться над собой. Меня от одной мысли об этой бурде до сих пор тошнит, а на ужин я съел столько, что если сейчас начну прыгать, меня вывернет прямо на тебя.

Линь Фэн перевёл взгляд на Саньхая. Тот под его ожидающим взором опустил голову, однако Линь Фэн, прихватив за шиворот, всё же поволок его на площадку.

В военном училище насчитывалось десять баскетбольных площадок, построенных прямо на краю большого плаца. Поскольку стояли каникулы, людей на плацу почти не было — заняты оказались лишь две площадки, и на обеих играли курсанты из числа национальных меньшинств. По дороге Линь Фэн и Саньхай обратили внимание, что вообще на улице прогуливались в основном парни из нацменьшинств. По одному этому можно было судить, что изнеженность и способность к адаптации у городских призывников хромают даже не на обе ноги.

На одной из площадок как раз рубились в стритбол Цзичжу Гама с товарищами: трое играли один на один втроём против друг друга, а четвёртый подначивал и кричал, готовый в любой момент заменить кого-нибудь.

Сначала Линь Фэн удивился, что эти тибетцы умеют играть в такую уличную разновидность баскетбола, но, подумав, сообразил: раз вода, электричество, интернет и телесигнал проведены в каждую деревню и каждый уезд, с какой стати им этого не уметь?

Впрочем, бросив косой взгляд на Саньхая, Линь Фэн напряг руки, опасаясь, что тот снова потеряет голову и рванёт туда.

Саньхай покосился на него и фыркнул:

— Ты за кого меня принимаешь, за дурака? Там четверо, а нас двое, в драке мы внакладе останемся. Этот господин жаждет победы, а не самоистязания.

— Раз понимаешь — отлично, — легко улыбнулся Линь Фэн. — Держимся от них подальше, чтобы не накликать лишних проблем.

— Чего бояться! — Саньхай вытянул шею. — Если они сунутся, дед их живо успокоит.

Линь Фэн протянул руку и отвесил ему увесистый подзатыльник, чувствуя себя одновременно смешно и грустно:

— Баранья упрямка, неужели сегодняшних трудностей мало? Смотрю я на них, они пока рыпаться не будут, так что давай без самодеятельности.

— Ох… — Саньхай, потирая затылок, уставился на него. — Послушай-ка, чего это ты в последнее время такой странный? Словно постарел лет на десять разом, прямо как мой батя: целыми днями читаешь мне морали.

Чуткий пацан! Линь Фэн рассмеялся:

— Разве тебя сюда не я затащил? Мне ведь нужно перед твоим отцом отчитываться.

Стоило зайти разговор об отце, как Саньхай мгновенно сник. Метнув на него выразительный взгляд, полный боли в паху, он подхватил мяч и зашагал к дальней баскетбольной площадке.

Поиграв так некоторое время, они услышали донесшийся издалека голос Цзичжу Гамы. Тот говорил очень громко, явно нарочно стараясь, чтобы их услышали:

— Эй, Ланжэнь, ты что мяч бросаешь так, будто сил вообще не осталось? Или те пустые оболочки от булочек тебе желудок насквозь продырявили, а?

— Да мой желудок еще какое дерьмо выдержит! Не то что некоторые городские маменькины сынки, привыкшие жрать белую муку высшего сорта, которые и нагрузку-то не вывозит! — завопил во всю мочь Сылан Цзэжэнь.

— Ха-ха, точняк! Не могут стерпеть и капли тягот, а приперлись в армию — пусть валят обратно детей клепать!

— Каких тебе нахрен детей! У них вообще хересы-то имеются? Их бабы, небось, вообще никакого кайфа не чувствуют.

— Ты намекаешь на зубочистки? Да ладно тебе, не говори так! На худой конец — мундштук для папиросы.

— Сам-то видел?

— Тьфу, да я побоялся, что глаза ослепнут! Разве тут смотреть надо? Один за другим белее тех баранов, что мы у себя в селе разводим, дохлее кур в курятнике! На них смотреть еще надо, что ли?

…

Насмешки продолжались, перерастущие из лёгких подколок в прямые оскорбления личности. Саньхай слушал их со скрежетом в зубах, в бешенстве и ярости. Линь Фэн бросил на него предупреждающий взгляд:

— Чего ты кипятишься? Вас же по именам не называли, откликнешься — считай, проиграл.

— Черт возьми, они про меня говорят! Я… я, блин… Если я сейчас не выйду, то буду просто последним трусом.

Линь Фэн с силой ударил мячом оземь, искоса глядя на ту сторону, и холодно произнес:

— У каждого свой жизненный опыт и свои мысли. Разве ты можешь указывать каждому, что ему думать? И думаешь, будет толк, если ты сейчас туда попрёшься? Только минутное облегчение, которое лишь сильнее раздует конфликт. Множество проблем кулаками не решить.

Саньхай сжал кулаки и свирепо уставился на Линь Фэна:

— Линь Фэн, тряпка ты этакая!

— Ты по-русски... то есть по-человечески понимать умеешь? — Линь Фэн помрачнел, его голос стал тяжелее. — Повторяю еще раз: драки в училище запрещены, дисциплина превыше всего! Если в прошлый раз с тобой никто не стал беседовать, это не значит, что тебя поощряли продолжать в том же духе. Это делалось в надежде, что ты осознаешь свою ошибку и исправишься сам.

— Да плевать я хотел! Они на меня кулаками машут, так что, мне стоять тут и терпеть побои?!

— А почему бы и нет.

Тон Линь Фэна был донельзя спокойным, но от этого спокойствия Саньхая едва не хватил кондратий. Он ткнул пальцем в нос Линь Фэну, долго выговаривая одно ты за другим, но от злости не мог подобрать слов.

Откуда-то издалека донеслись издевательские крики:

— Собаки грызутся — свара в своей стае! Собаки грызутся — свара в своей стае!

Стиснутые губы Линь Фэна чуть изогнулись в улыбке. Он шагнул вперед и протянул баскетбольный мяч прямо перед носом Саньхая:

— Раз они называют нас городскими, мы должны с умом пользоваться преимуществами горожан. — С этими словами он постучал пальцем по собственной голове: — Голова. Больше думай головой, а не пытайтесь всё время решать вопросы кулаками.

Разумно используй ресурсы, которые находятся в твоих руках, чтобы провести мощную и сокрушительную контратаку.

Если мериться кулаками, то, скажу честно, ты действительно уступаешь тем парням, что выросли в горах. Но по сравнению с ними ты повидал гораздо более широкий мир, получил более системное и полноценное культурное образование. Всё это — оружие, которым ты можешь воспользоваться.

Саньхай молчал. Он лишь выхватил мяч из рук Линь Фэна и принялся яростно сжимать его.

Драка? Он, Саньхай, никого не боится!

Массовая потасовка? Ну полежит в лазарете пару дней, эка невидаль!

Но Линь Фэн вечно шёл ему наперекор, заслоняя собой и наглухо гася его гнев, так что Саньхай чувствовал себя полностью обессиленным, задавленным и лишённым выхода для накопившейся ярости.

Этот огонь мог лишь разгораться всё сильнее и сильнее в самой его груди.

Глядя на налитые кровью глаза Саньхая, в которых бушевала ярость, Линь Фэн понимал, что так зажимать горячего парня — не лучшая идея. Но ведь в прошлой жизни он сам натерпелся из-за своей задиристости и нежелания уступать. Он вовсе не хотел, чтобы Саньхай превратился в ещё одного Линь Фэна — того самого Линь Фэна из прошлой жизни, который упал и уже никогда не смог подняться.

Поэтому Линь Фэн холодно заговорил, направляя гнев Саньхая в другое русло — в рациональное русло, способное принести настоящее удовлетворение:

— Знаешь, какой самый жестокий и безотказный способ сокрушить человека?

Это удар по его уверенности в себе, уничтожение противника изнутри, с самого корня.

Если во время военных тренировок ты окажешься сильнее его, во всём превзойдешь его так, что ему останется лишь задирать голову в безуспешных попытках дотянуться до тебя, — тогда его самоуверенность рассыплется в прах. А ты испытаешь величайшее удовлетворение.

По сравнению с обычной дракой и синяками на коже, подобный удар, нанесённый в самую душу, смертоноснее в сто крат.

Саньхай смотрел на Линь Фэна, слушал эти слова, произнесённые с совершенно бесстрастным выражением лица, и неожиданно у него пропали все слова.

Ярость никуда не исчезла, и её вектор сместился вполне результативно, однако стоявший перед ним человек, его собственный закадычный друг детства, вдруг показался ему до боли чужим. Он словно был здесь, перед глазами, но внутри него поселилась совсем другая душа.

Всё, чего хотел Саньхай, — это как следует подраться, а не уничтожать кого-то на корню.

Саньхай перехватил мяч поудобнее и пристально посмотрел на Линь Фэна:

— Безумец, ты всё ещё тот Линь Фэн, которого я знал?

После чего развернулся и ушёл.

Линь Фэн провожал глазами удаляющуюся и уменьшающуюся фигуру Саньхая, пока тот совсем не скрылся из виду.

И вдруг отчётливо понял, как одинок. Он стоял посреди баскетбольной площадки один-одинёшенек под огромным куполом неба — вокруг не было никого, кроме него самого.

Он повернулся и посмотрел на Цзичжу Гаму. Тот как раз глядел в его сторону, и издалека были отчётливо видны его задиристые, полные живой энергии глаза.

Линь Фэн слегка разлепил губы и пробормотал себе под нос:

— Цзичжу Гама, ради Саньхая ты тоже должен вырасти. Стань взрослее, стань сильнее, только смотри не сломайся здесь раньше времени. Если получится, я буду ждать тебя у ворот «Сокола» — в этот раз мы станем настоящими боевыми товарищами.

Вернувшись в казарму, Саньхай продолжал дуться. Он сел на стул задом наперёд, положив подбородок на спинку и уставившись в окно, и не произнёс ни единого слова.

В училище прислали кадровую молодёжь для проведения задушевных бесед, чтобы сгладить и исправить негативную реакцию курсантов после дневного наказания, а заодно по ходу дела поглубже узнать характер каждого.

За их кубрик отвечал тот самый младший офицер, который приходил в прошлый раз, по имени Ци Цзинь. Сам он служил в гарнизоне в Юньнани, но родом был с севера: юньнаньский акцент пробивался у него редко, порой он вставлял лишь пару словечек на местном наречии, источая дружелюбие — сразу было видно, что в войсках он отличный командир отделения.

Руководство училища поручило им сыграть роль старших братьев, которые присматривают за новичками и вникают в их проблемы. По мнению Линь Фэна, Ци Цзинь справлялся великолепно: хотя это шло в зачёт аттестации самих молодых офицеров, выкладывался он на совесть.

В процессе бесед Ци Цзинь молча составлял предварительную психологическую оценку на каждого.

Гун Цзюнь оказался довольно простым и прямолинейным пареньком — хватило пары слов, чтобы разговорить его, и в беседе он излучал лёгкость и позитивный настрой.

Чжэнь Сун держал оборону настороженно: хотя на вид он всё время улыбался, Ци Цзинь заметил, что перед каждым ответом он выдерживал паузу в секунду-другую, тщательно подбирая слова. Это можно было назвать как осторожностью, так и сильным стремлением проявить себя с лучшей стороны.

Саньхай же говорил меньше всех. Большую часть времени он подозрительным взглядом сверлил Линь Фэна.

Но больше всего Ци Цзинь был поражен Линь Фэном. На вид тот держался непринужденно и вежливо, но говорил безупречно — так, будто уже много лет прослужил в армейской системе. Из его речей следовало, что он оценивает ситуацию не однобоко, а наблюдает за происходящим с куда более высокой и далёкой точки обзора.

Линь Фэн прекрасно осознавал, что ведёт себя неправильно, но совладать с сиюминутными порывами не мог. Саньхай значил для него больше, чем родной брат. Он до сих пор помнил, как перед его собственной поездкой за границу Саньхай горько плакал; помнил, что стоило ему вернуться домой в отпуск, как Саньхай при первой же возможности мчался к нему; помнил, как Саньхай приезжал к нему в Пекин, и они, два крепких мужика, сидели над рюмкой водки, уткнувшись друг другу в плечи и рыдая навзрыд, как дети.

Он очень хотел, чтобы Саньхай принял его перемены.

До поступления в военное училище он думал, что сможет и дальше притворяться дурачком, лишь изредка выпуская пар наружу, но попав сюда, понял: любые перемены — большие или маленькие — неизбежно оставят след на глазах Саньхая. Этот сорванец оказался куда проницательнее, чем помнилось.

Раз так, почему бы не встать лицом к лицу с правдой открыто и прямо? По крайней мере, тогда он сможет заслонить Саньхая собой, расчищая ему дорогу, чтобы тот продолжал идти вперёд с чистым сердцем, навстречу солнцу.

Хватит с них другого Линь Фэна — того самого Линь Фэна, который погубил самого себя.

От автора:

Кое-кто тут утверждает, что Линь Фэн — пассивная сторона!

Пф-ф! Пф-ф! Пф-ф!

Я актив! И все пацаны в моей истории — сплошные активы!

http://bllate.org/book/24978/2953820