Сун Хаоси не стал возражать сразу и не бросил, как обычно, какую-нибудь шутку, чтобы увести разговор в сторону.
Его покрасневшие глаза просто смотрели на собеседника, ресницы блестели от влаги, а уголки глаз покраснели — казалось, стоило сказать еще хоть слово, и плотину прорвет.
Непонятное «зудящее» чувство в глубине его души вдруг словно подцепили в самом уязвимом месте и начали сжимать всё сильнее.
Он опустил взгляд, перевел дыхание и только после этого заговорил:
— Я не смотрю на то, как ты позоришься.
Его голос был на несколько градусов ниже обычного, и даже привычные легкомысленные нотки в конце фраз исчезли.
— А на что ты тогда смотришь?
Цинь Боянь поднял глаза, словно из последних сил сдерживая слезы, готовые сорваться с покрасневших век. Он вцепился в подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев, но подбородок упрямо задрал вверх.
— Я смотрю на то...
Он глубоко вздохнул, не отводя взгляда, будто подбирая слова.
— ...насколько сильно ты его любишь.
Воздух в комнате, казалось, стал еще тяжелее от этих слов.
Цинь Боянь замер на секунду, его кадык легко дернулся, он хотел возразить, но слова застряли где-то глубоко в горле.
Сун Хаоси приставо всматривался в него, уголки его губ чуть приподнялись в подобии улыбки, но в этой улыбке сквозила горечь, которую он и сам не мог до конца объяснить.
— Каждый раз, когда ты смотришь на него, твои глаза готовы выпрыгнуть из орбит.
Он говорил очень медленно, словно боясь сказать какое-то слово слишком громко.
— Передо мной ты похож на гордого маленького черного котенка.
Он поднял руку и обрисовал в воздухе небольшую дугу, будто вычерчивая чей-то силуэт.
— Стоит тебе увидеть Цзи Яогуана, как... весь котенок тут же ощетинивается, но притворяется, будто ничего не происходит.
После столь прямого разоблачения краска на лице Цинь Бояня вспыхнула с новой силой.
Он отвел взгляд в сторону, плотно сжав губы в тонкую линию, и что есть сил вцепился пальцами в штанину, скомкав ткань.
Он и сам не мог толком объяснить, что это за чувство.
Сун Хаоси прекрасно всё понимал:
когда видишь, как этот человек из-за кого-то другого едва сдерживает слезы, в груди на мгновение возникает глухая боль и горькая досада;
но стоило ему попытаться сказать «не люби его», как слова наотрез отказывались слетать с языка.
Поэтому он грубо определил себя ролью стороннего наблюдателя, который просто видит всё со стороны.
Верно — он просто не мог спокойно смотреть, как обижают его собственную кошку.
Он внезапно шагнул вперед и легко, но ощутимо ткнул Цинь Бояня пальцем в лоб.
— Раз ты любишь его до такой степени, собираешься и дальше тайком записывать всё в дневник и писать так до самого выпуска?
От тычка Цинь Боянь отшатнулся назад, едва не ударившись затылком о спинку кресла, и рефлекторно прикрыл лоб рукой, а в его глазах все еще стояла влага.
— А что мне еще делать?
Он закусил губу, его голос звучал глухо, словно вырываясь из самых глубин груди.
— Ты же сам видишь, он ко всем относится одинаково хорошо, для меня нет никаких исключений.
Стоило произнести это вслух, как ему самому стало жутко горько, и голос в конце фразы предательски задрожал.
Сказав это, он испугался, что собеседник увидит его выражение лица, опустил голову и принялся водить пальцем по собственной руке, бездумно чертя линии по коже.
Сун Хаоси молча разглядывал его какое-то время.
Свет настольной лампы падал на это лицо, отчаянно пытающееся казаться сильным, а на ресницах блестели капельки, готовые сорваться в любой момент.
Он видел, как тот сдерживает эмоции — его кадык ходил вверх-внизом, но он упорно не позволял слезам пролиться.
Непонятное зудящее чувство в груди вдруг превратилось в какую-то силу, толкающую его вперед.
Он не стал долго раздумывать, а просто внезапно улыбнулся.
Это была не та дежурная улыбка, которой он обычно отмахивался от всего мира, а решение действовать, не откладывая в долгий ящик.
— Давай так.
Он бросил полотенце на спинку соседнего стула, сунул руки в карманы и всем корпусом прислонился к краю стола.
— Хочешь, я стану твоим советником по сердечным делам?
http://bllate.org/book/24983/2954274
Готово:
