Полуденное солнце, пробиваясь сквозь витражи, ложилось на чистые каменные плиты храма ленивыми, медленно ползущими световыми пятнами.
Чаоцы, прижимая к груди свиток из древнего пергамента, который нужно было вернуть в библиотеку, шел по пустынной галерее бокового нефа. Его серебристые волосы на солнце казались потоками расплавленной платины, а опущенные синие глаза, обрамленные длинными белыми ресницами, отбрасывали на веки легкую тень. Весь его облик напоминал движущуюся, искусно выточенную снежную статую.
— Четырнадцатый, мне кажется, от этой тишины и благодати мои кости скоро превратятся в труху, — беззвучно пожаловался он про себя, ступая совсем тихо, боясь нарушить это почти застывшее безмолвие.
— Согласно биомеханическому анализу, плотность костей носителя в норме. Рекомендую увеличить потребление кальция или… рискнуть и пробежаться? — голос системы 1314 отозвался скучающим электрическим треском.
Как раз когда Чаоцы размышлял, не сочтут ли «пробежку» неуважением к богу света, до его слуха донесся едва уловимый, сдавленный всхлип.
Он замер. Идя на звук, он обнаружил за огромной каменной колонной в конце галереи сжавшуюся в комочек фигурку. Это была девочка лет пяти-шести в грубом, но чистом льняном платье, с грязным от пыли и слез личиком. Она сидела босиком, крепко прижимая к груди пучок уже увядших, разномастных полевых цветов.
Увидев Чаоцы, девочка широко распахнула глаза, и всхлипы мгновенно оборвались. Она во все глаза смотрела на внезапно появившегося человека, который, казалось, светился изнутри. Ее рот был слегка приоткрыт, она даже забыла дышать.
Чаоцы тоже замер. В центральные районы храма обычным верующим и простолюдинам вход был запрещен.
Он присел на корточки, стараясь оказаться на одном уровне с девочкой, и одарил ее мягкой улыбкой, понизив голос до шепота, чтобы не испугать:
— Почему ты здесь одна? Заблудилась?
Девочка не ответила, продолжая смотреть на него во все глаза. Лишь спустя несколько секунд она робко спросила дрожащим детским голосом:
— Ты… ты ангел с картины? Мама говорила, у ангелов белые волосы, и они живут в храме…
Этот детский вопрос вызвал у Чаоцы невольную улыбку. Он покачал головой, и его голос стал еще нежнее:
— Я не ангел. Я просто… человек, который здесь живет. Как тебя зовут?
— Ли… Лина, — тихо ответила девочка, не отрывая взгляда от лица Чаоцы, в котором читалось чистое любопытство и восхищение.
— Лина, — повторил Чаоцы, и его улыбка стала теплее, а синие глаза замерцали, словно озерная гладь. — Красивое имя. А что у тебя в руках? Очень красивые цветы.
При упоминании цветов глазки Лины заблестели. Она, словно преподнося величайшее сокровище, протянула ему увядший букетик:
— Э-это я собрала на склоне холма за храмом! Я хотела подарить их богу света, надеясь… надеясь, что он поможет маме выздороветь… — она снова всхлипнула, и ее глаза покраснели.
Сердце Чаоцы дрогнуло. Он посмотрел на этот букет, выглядевший таким неуместным в роскошном убранстве храма, затем перевел взгляд на полную надежды и страха девочку и на мгновение замолчал.
Он протянул руку, но не взял цветы, а лишь кончиками пальцев очень осторожно смахнул пылинку с ее щеки. Его пальцы были прохладными, но движения полны неописуемой нежности.
— Бог света услышит твою молитву, — тихо сказал он. Это было самое безответственное обещание, которое он мог дать. Он ничего не мог гарантировать, но не в силах был разрушить детскую веру.
Затем, словно фокусник, он достал из широкого рукава своей ризы (где иногда хранил ароматные листья трав, помогающие взбодриться) небольшой высушенный листок причудливой формы и протянул Лине:
— Возьми, это тебе. Пахнет очень приятно, может, маме станет легче.
Лина осторожно взяла листок, понюхала его, и на ее лице наконец появилась крошечная, со следами слез улыбка.
В этот момент послышались тяжелые, мерные шаги. К ним быстро приближались двое храмовых рыцарей в серебряных доспехах с суровыми лицами.
— Сын Божий! — старший из рыцарей, заметив Чаоцы, тут же приложил правую руку к груди. Приглядевшись, можно было заметить, что его лицо слегка покраснело. — Здесь опасно оставаться, мы позаботимся об этом ребенке.
Лина, испугавшись внезапного появления рыцарей, втянула голову в плечи и инстинктивно спряталась за спину Чаоцы.
Нежность на лице Чаоцы мгновенно сменилась привычной холодностью и отстраненностью. Он встал, слегка кивнул, не говоря ни слова. Он знал правила храма и не имел права вмешиваться.
Он смотрел, как один из рыцарей, стараясь действовать как можно мягче, подхватил Лину на руки, а второй забрал у нее крепко сжатый букетик полевых цветов.
— Ангел… — тихо позвала Лина, оглядываясь, когда ее уносили прочь.
Чаоцы остался стоять на месте, глядя, как фигуры рыцаря и девочки скрылись в конце галереи. В воздухе, казалось, еще витал слабый запах полевых цветов и сырой земли.
***
Янь Юй лениво подпирал рукой подбородок, с интересом наблюдая за всем происходящим.
— А к детям ты проявляешь нежность… — низкий голос бога эхом разносился по царству желаний, звуча с оттенком иронии. — Такая чистая жалость… право слово, так и хочется окрасить ее в цвета собственного обладания.
Его взгляд, словно пронзая пространство, остановился на слегка нахмуренных бровях сереброволосого Сына Божьего.
— Остался всего год… мой маленький Сын Божий.
http://bllate.org/book/25068/2977247
Готово:
