Готовый перевод The Sickly Husband Is the Prime Minister / Мой муж — немощный первый советник: Глава 12

Управляющий звался Чэнь, носил щегольские усики-домиком и был человеком сугубо деловым; сейчас он недобрым взглядом осыпал Нин Чанфэня.

Кто-то из сельчан не выдержал и заступился за него:

— Его дом обворовали, так проявите же милосердие, дайте ему еще времени! Со временем он всё вернет, и Нин Гэ'эр, и все мы будем помнить вашу доброту.

Услышав это, управляющий Чэнь холодно усмехнулся:

— Да знаете ли вы, сколько он мне должен? Без малого сто семьдесят лянов! Сдери с него шкуру и взвесь по фунтам — и то не наберется столько денег!

— Матушка моя, сто семьдесят лянов! — по толпе прокатился испуганный ропот, и люди, переглянувшись с Нин Чанфэнем, разом умолкли — просить за него больше никто не смел.

Если бы речь шла о десятке-другом лянов, деревня еще смогла бы что-то собрать, но сумма была столь велика, что просить о помощи язык ни у кого не поворачивался.

Видя, что все притихли, управляющий Чэнь вновь перевелстрилки на Нин Чанфэня. Он вытащил из пазухи долговую расписку, при всех зачитал ее вслух и добавил:

— В расписке черным по белому написано: в трехдневный срок заложить под сто лянов участок с лекарственными травами, а оставшиеся семьдесят лянов вернуть в рассрочку за два года. Я ведь согласился одолжить тебе старый горный женьшень только из уважения к лекарю Чжану! А теперь я остался и без денег, и без товара. И что же мне делать?

Тут кто-то поумнее попытался сгладить углы, с улыбкой шагнув вперед:

— Управляющий Чэнь, понимаете, Нин Гэ'эр ведь только что пережил кражу, мы как раз собирались идти жаловаться властям, так что вы...

Лицо управляющего Чэня исказилось:

— Будете вы жаловаться властям или нет, меня не касается. Мне нужен мой долг.

Тон его резко переменился, и он извлек из-за пазухи лист бумаги:

— Раз вернуть нечем, подписывайте эту долговую кабалу. Ваша семья из трех человек идет ко мне в дворовые слуги — как раз в уплату этих ста семидесяти лянов. По рукам?

Толпа ахнула: продаться в рабство — значит навеки лишиться всякой надежды на лучшую жизнь!

С самого момента, как управляющий приехал, Нин Чанфэн не произнес ни слова. Теперь же он взял из чужих рук кабальную грамоту, и лицо его стало еще мрачнее.

Силуэт Нин Чанфэня уже растворился вдали.

Его муженек — сущий никчемный калека, но лицом вышел на славу. В Фучэне как раз живут несколько господ, что большим до любителей подобного зрелища, — как раз можно отправить его туда усладить их взор.

— Не болтай чепуху, нет здесь никакого злого умысла, — постукивая трубкой, прикрикнул он на тетушку Юй.

Домашние слуги — это бесплатная рабочая сила, с которой можно делать что угодно, хоть бить, хоть помыкать ими. Куда выгоднее наемных работников.

*

Гора Лумин.

Ночь выдалась тихая и безмятежная, умолкли даже горные цикады и птицы, и лишь глубоко в бамбуковой роще тускло мерк огонек одинокого светильника.

Он еще не успел договорить, как долговая расписка на его глазах разорвалась надвое и, кружась, опустилась на землю.

— Ты... — потеряв лицо перед толпой, управляющий Чэнь скривил рот. Простояв так с минуту и выплюнув злосчастное «ты», он наконец выдавил из себя угрозу:

— Хорошо! Я погожу!

*

В ту же ночь деревенский староста, вернувшись из поселка, услышал об этой истории.

— И не мечтай, хоть три дня пройдет, хоть три года...

— Как это нет?! Да в нашей деревне в эти дни дома не было только Нин Дагу с женой, кроме них некому! Вот парочка бессовестных сердец, тьфу! — тетушка Юй сплюнула на землю и снова принялась пилить своего старика: — По мне так ты их просто выгораживаешь! Подумаешь, сын — кандидат на экзаменах, еще бабушка надвое сказала, удастся ли ему сдать на сюцая...

Чернила легли ровными квадратиками — почерк был чужим, странным, которому его научил Нин Чанфэн.

Бросив эти слова, он больше не стал слушать и зашагал обратно.

— Если через три дня я не вернусь, можешь взять Цзин Тайланя и искать себе другое прибежище.

Нин Фалинь молча постучал трубкой о сапог, и скорбь на его лице стала еще глубже.

Нин Чанфэн похлопал по рукояти охотничьего ножа, прикрыл глаза, а когда открыл их снова, взгляд его был полон твердой решимости:

— Сто семьдесят лянов. Через три дня я лично принесу их в лавку. А если через три дня я не сдержу слова, можете идти к властям, время еще будет.

Объедки, падающие с барского стола, стоили дороже десятка корней старого женьшеня.

Управляющий Чэнь прикинул все в уме, и в его глазах отчетливо забрезжил вид звонкой монеты. В этот момент раздался спокойный голос Нин Чанфэня:

— Разве у нас не осталось еще три дня?

Когда Жун Янь проснулся, фитиль масляной лампы как раз с треском испустил искру, а дрожащее пламя выхватило из темноты оставленное на столе кольцо-печатку, под которым белело сложенное письмо.

Управляющий Чэнь, заранее уверенный в своей победе, высокомерно бросил с высоты своего положения:

— Подумай хорошенько! Если я подам на тебя в суд, мало того что всю твою семью ждет наказание, так вас еще и сошлют на каторгу в Чичжоу на целых пять лет! Сдается мне, твой дохлый муженек и сопляк-ребенок не протянут и года. Уж лучше продай себя мне — хоть дешевые душонки свои сбережете...

Жун Янь провел пальцем по ровным строчкам и подумал о том, что Нин Чанфэн — точно как его почерк: честный-пречестный, добрый-предобрый и... донельзя упрямый.

Что же с ним делать?

— Апа? — Цзин Тайлань потер глаза и замер на пороге, тихонько и жалобно позвав его.

Жун Янь отложил записку и посмотрел на полудетскую фигурку в неверном свете свечи. Черты лица у Цзин Тайланя были точеные и миловидные, огромные глаза блестели от влаги, а на пухлых детских щечках еще держался младенческий пух — внешне мальчик совершенно на него не походил.

— Подойди, — Жун Янь поманил его рукой.

Цзин Тайлань вошел в комнату и присел на краешек кровати, выпрямившись в струнку.

В деревне не придавали большого значения одежде, иные семьи годами ждали случая справить обнову. Нин Чанфэн же специально сшил им обоим мягкое нижнее белье на смену, сгодившиеся за ночные сорочки.

Внимательно вглядевшись в ребенка, Жун Янь вдруг прищурился:

— Ты меня боишься?

Сердечко Цзин Тайланя испуганно ёкнуло. Во взгляде, брошенном на Жун Яня, мгновенно отразилась страшная вина; малыш тут же потупился, едва заметно кивнув, и нервно затеребил пальчиками ножек пол.

Жун Янь приказал:

— Подними голову и говори глядя на меня.

Голос был тихим, но Цзин Тайлань от исчуга едва не подпрыгнул. Подняв лицо, он уже смотрел на приемного отца полными слез глазами.

Жун Янь замер. Бессознательно покрутив на мизинце нефритовую печатку, он смягчил тон и спросил:

— Неужели я раньше был таким страшным?

Цзин Тайлань шмыгнул носом, удерживая подступающие слезы:

— Н-нет... Апа совсем не страшный... Просто они обижали людей, ууу...

Он размазывал по лицу слезы маленькими ручками, не смея поднять виноватых глаз на Жун Яня. Он ведь своими глазами видел, как прежний император за провинности запирал апу в железную клетку и напускал на него ядовитых змей с насекомыми...

Так что он вовсе не лгал.

Жун Янь почувствовал, как от детского плача у него затылок запульсировал от боли. Он потер виски и сделал жест рукой:

— Всё, я больше не спрашиваю. Перестань реветь.

Цзин Тайлань тут же замолк, но веки его покраснел донельзя. Одетый в тонкую рубашонку, он съежился, мелко подражая всем телом, и выглядел до крайности жалко.

Жун Янь молча смотрел на него какое-то время, а затем внезапно приподнял край одеяла:

— Залезай спать.

Мальчик сперва опешил, а потом личиком расцвел в счастливой улыбке:

— Ура!

Он осторожно забрался на ложе, завернулся в одеяло и, прижавшись к Жун Яню, довольно захлопал ресницами.

После потери памяти апа стал таким мягким и ласковым.

Он думал про себя: пусть бы апа никогда не вспоминал прошлое, и пусть злые люди никогда их не найдут.

Детский нрав непоседлив: покрутившись на постели пару раз и вспомнив, зачем он вообще пришел, мальчик поднял сияющие глазенки и спросил:

— А когда вернется а-де?

Хотя Нин Чанфэн обычно ходил хмурым и то и дело заставлял его работать, Цзин Тайланю казалось, что с ним договориться куда проще, чем с апой, так что и слово а-де слетало с губ все легче и привычнее.

При упоминании Нина Чанфэня Жун Янь на миг замер.

В записке значился трехдневный срок, и в долговой расписке стоял тот же самый день возврата долга... Уж не задумал ли он какое-нибудь смертельно опасное дело?

От этой мысли на душе у Жун Яня волей-неволей заскребли кошки.

Теперь он был лишь калекой, способным передвигаться в кресле-каталке разве что по бамбуковой хижине и вокруг нее; он даже не мог отправиться на поиски своего спасителя.

— Он вернется, — сказал он. — Завтра я что-нибудь придумаю и пойду его искать.

На следующий день Жун Янь смастерил из просушенного у дома бамбука простенький плот и, отталкиваясь шестом, поплыл вниз по течению ручья.

Цзин Тайлань вцепился в борт плота, глядя на него полными мольбы глазами:

— Возьми меня с собой!

Жун Янь покачал головой:

— В глухих горах опасно. Я и сам себя едва спасаю, взять тебя не смогу.

И добавил:

— Жди нас дома.

*

Шел уже третий вечер. Нин Чанфэн лежал пластом недалеко от входа в пещеру, затаив дыхание и стараясь не издавать ни звука в ожидании, пока гигантский питон напротив закончит свою трапезу.

Гора Лумин относилась к горной цепи Цяньнань, тянувшейся на тысячи ли. Чем дальше заходил человек, тем темнее становилось вокруг — даже в полдень здесь не пробивалось солнце. Места кишели ядовитыми испарениями и таили в себе бесчисленные угрозы, но и редких, диковинных зверей водилось немало.

К примеру, в той самой пещере, за которой он следил, обитала огромная узорчатая змея.

Десяток с лишним лет назад, когда Нин Чанфэн только попал в этот мир, он во время ночной охоты случайно забрёл сюда. Надышавшись миазмов, он потерял рассудок и принял оба глаза гигантского змея за фонари; если бы не его сверхспособность и умение быстро бегать, его бы наверняка сожрали живьем.

Большая часть тела узорчатого питона скрывалась в глубине пещеры, а наружу выдавалась лишь передняя часть. Широко разинув кровавую пасть, змей в один присест проглотил пробегавшего мимо благородного оленя.

Это была уже четвертая зверюга, которую он проглотил.

Покончив с добычей, змей сыто рыгнул, лениво опустился на огромный валун у входа в логово и полуприкрыл глаза.

Перенеся невыносимую смрадную вонь, что несло от хищника за несколько метров, Нин Чанфэн прождал еще несколько часов, пока веки змея не опустились окончательно.

В дремучем лесу стоял полумрак, словно в сумерки. Воспользовавшись слабым светом, пробивавшимся сквозь кроны, Нин Чанфэн бесшумно подкрался к змею, выждал нужный момент и вонзил нож в намеченную точку.

Тонкая чешуя под змеиной шеей мгновенно брызнула струйкой крови. Нин Чанфэн перекувырнулся и бросился бечь — он не собирался затевать долгий бой.

Разумеется, в следующую секунду за его спиной раздался яростный рев чудовища, бросившегося в погоню. Огромное туловище змея, раздутое от четырех проглоченных туш, ломало на своем пути деревья с хрустом трещавших сучьев. Сметенные листья и тучи пыли взметнулись в воздух, превратив и без того сумрачный лес в непроглядную мглу.

Нин Чанфэн взлетел на вершину дерева. Разъяренный питон взмахнул хвостом, и толстый, в охвате с добрый кувшин ствол переломился пополам. Нин Чанфэн стремглав соскочил вниз, оседлал плоскую змеиную голову, прижал чудовище к земле всем весом и, вогнав клинок прямо в глазницу, яростно провернул его.

От боли змей взбесился и принялся отчаянно мотать головой, пытаясь сбросить седока.

Нин Чанфэн намертво вцепился в змеиную шею, вонзил нож в уязвимое место под чешуей, выдернул и снова вогнал по рукоять...

Его с ног до головы забрызгало зловонной змеиной кровью. Обезумевший от боли зверь повел себя как загнаный в угол зверь: развернувшись, он со всей дури начал биться головой о валун у входа в пещеру, явно норовя протиснуться внутрь.

— Кхм! — Нин Чанфэня отбросило на камень так сильно, будто грудь проломили ударом молота, а во рту захильнули осколки разбитых внутренних органов.

Сглотнув подступивший к горлу горячий ком крови и поддавшись звериной ярости, охватившей его из-за этой схватки, он влил остатки внутренней энергии в руки и стал методично, удар за ударом, всаживать клинок...

Наконец яростные метания питона стихли. Громадная туша рухнула на землю, словно подкошенная гора, и больше не шевелилась.

Нин Чанфэня отбросило в сторону. Опустившись на колени и выплюнув новую порцию крови, он долго приходил в себя, прежде чем смог кое-как подняться и подойти к испустившему дух змею.

На глаз эта махина достигала тридцати метров в длину, весила не меньше тысячи цзиней, а рана на ее шее зияла огромной дырой — результатом удара, усиленного его сверхспособностью.

Если судить по размерам, десятку таких крепких мужчин, как Нин Чанфэн, не хватило бы этой туши даже на один присест.

Змеиная чешуя была прочна, как железо, и обычный охотничий нож оставлял на ней лишь белые царапины. Лишь напитал клинок внутренней энергией, Нин Чанфэн сумел разрезать шкуру чудовища и целиком снять ее.

Он нарезал толстых, гибких горных лиан, туго скрутил и завязал змеиную шкуру, после чего вскрыл брюхо змея и извлек оттуда желчный пузырь размером с человеческое сердце.

В теле гигантской змеи, прожившей не одну сотню лет, ценным было абсолютно всё. К сожалению, находясь в глуши, Нин Чанфэн при всем желании не смог бы унести всё это в одиночку, поэтому, не задерживаясь больше ни минуты, он взвалил на спину свернутую шкуру и собрался уходить.

В этот момент внутренняя энергия в его теле странно завибрировала. Нин Чанфэн обернулся и посмотрел в ту сторону, откуда исходило это возмущение.

Источником оказалась пещера убитого питона.

http://bllate.org/book/25138/2989265