Нин Юань закончил говорить, как вдруг заметил, что шаги Мо Цзысяня мгновенно замерли. Тот опустил голову, словно раздумывая над чем-то пару мгновений, затем обернулся, озарив всё лицо сияющей улыбкой, и, подбегая обратно, закричал:
— Будет сделано, дедушка!
Нин Юань на мгновение остолбенел, а затем со смеху согнулся пополам. Бесстыдства этому парню было не занимать — он еще никогда в жизни не встречал столь забавного человека.
А стыд... Что ж, до перемещения в этот мир у Мо Цзысяня его водилось немного, а теперь и вовсе почти не осталось. И дело было не только в удаче: в незнакомом мире присутствие рядом хоть кого-то — пусть даже с дурным характером и любящего над ним подшутить — приносило в сердце немало покоя, словно указывая временное направление.
Всё лучше, чем скитаться в полном одиночестве, словно блуждающий дух.
Подбежав к Нин Юаню, он спросил:
— Меня зовут Мо Цзысянь, а тебя как?
Нин Юань нахмурился:
— Дай подумать...
Мо Цзысянь: «...»
Нин Юань:
— Нин Юань — красиво звучит?
Мо Цзысянь напустил на себя фальшивую улыбку:
— Очень красиво, очень.
«Ха, еще и фальшивое имя назвал, чтобы меня убаюкать. Найду следующего знакомого — и сразу брошу этого типа».
Используя небо в качестве одеяла, а землю вместо циновки, он продолжил лежать с болью, которая и не думала утихать. Мо Цзысянь повернулся набок лицом к Нин Юаню и закрыл глаза, готовясь ко сну. Впервые с тех пор, как он попал сюда, это был по-настоящему спокойный сон — ему больше не нужно было бояться ударов кнута посреди ночи или врывающихся в дверь убийц.
Нин Юань: «...Поражаюсь, до чего же некоторые люди бывают глупы».
Услышав, что тот снова заводит речь о возможностях, он огляделся вокруг и указал на бездонное озеро:
— Видишь это озеро? Прямо на дне.
— Не знаю, еще не решил. Проснусь — тогда и подумаем.
Только спрыгнув вниз, Мо Цзысянь понял, насколько это было безумно. От страха он зажмурился, не чувствуя больше ничего, и благополучно приземлился на ветку дерева. Ничему-то жизнь его не учила: открыв глаза и обнаружив себя висящим на ветке, он радостно воскликнул:
— Система, ты была так права! Эта удача Лун Аотяня просто невероятна! Если бы не она, я бы точно погиб.
Не дождавшись ответа, он снова спросил:
— А для чего нужна Трава Нинчжи?
Не успев прийти в себя от изумления, Нин Юань торопливо применил маскировку и прыгнул вниз. Поймав Мо Цзысяня за щиколотку прямо перед самым падением, он закинул его на развилку дерева.
Заметив его бледное лицо, Нин Юань из соображений совести решил не разоблачать его обман:
— Я еще не выспался, пойдем чуть позже.
Затем тот с облегчением вздохнул:
— Хорошо хоть лицо не пострадало. Ты что, правда передумал уходить?
Говоря это, он соскользнул вниз по стволу:
— Система, где же возможность? Где она находится?
Мо Цзысянь так и рвался отвесить ему пинка, но, поразмыслив о последствиях, решил воздержаться — этот фальшивый Нин Юань с ледяным лицом выглядел пугающе.
Сев неподалеку, он скучающе затянул:
— Система, я сейчас достаточно близко к нему? Удалось ли мне хоть немного занять его удачу?
Мо Цзысянь:
— Система?
Пёстрая Птица лениво отозвалась:
— Да, занять хочешь? Возможность прямо под обрывом, прыгай! Прыгнешь — и получишь. Ты же всё-таки Лун Аотянь, с тобой точно ничего не случится.
Мо Цзысянь резко сел: «Какой к черту сон, поднимайся давай!»
Подойдя, он толкнул Нин Юаня:
— Эй, братец, давай-ка двигаться дальше.
— Это ты тут шатался где попало, доходился до того, что чуть не окочурился, а теперь мы оба заблудились.
Нин Юань молча кивнул и бросил на него такой глубокий взгляд, что Мо Цзысяню стало не по себе.
Ппёстрая Птица указала ему кратчайший путь, и Мо Цзысянь, снедаемый сомнениями, поплелся вперед. Взобравшись на гору и увидев сидевшего под деревом человека, он наконец вздохнул с облегчением: «Система, а от тебя всё-таки есть толк».
Мо Цзысянь перевел взгляд на уходящую в бездну отвесную скалу. С волком не поладить — оленя не видать, да и система уверяла, что он не умрет:
— Хорошо.
Мо Цзысянь закивал изо всех сил — он действительно выбился из сил и смертельно устал.
Мо Цзысянь закатал рукава:
— Ладно, пойду поищу.
Нин Юань присел на корточки, оглядел его ноги и цыкнул языком:
— Живого места на тебе не осталось, кроме лица.
Нин Юань: «...Этот Мо Цзысянь вообще безмозглый? Если бы я хоть на секунду опоздал, он бы себе все мозги отбил».
Закат сменился восходом луны, небо усыпали мириады звезд, но Нин Юань продолжал шагать вперед. Мо Цзысянь, выбившись из сил, рухнул задом на землю, а в горле пересохло так, будто оно заполнилось дымом:
— Давай передохнем! Я больше шагу ступить не могу. Посмотри, у меня ноги в крови! У тебя вообще есть какая-нибудь цель? Мы кружим и кружим по этим горам, когда мы уже выберемся?
Увидев, что тот наконец рухнул на землю, Нин Юань тоже с облегчением выдохнул — этот парень всё-таки обладал остатками совести и согласился на привал.
Плюхнувшись прямо в воду, Нин Юань стоял на берегу, испытывая неописуемую бурю чувств. Неужели ему даже не интересно, что это за возможность и стоит ли она такого риска?
Он был настолько глуп, что измываться над ним уже не оставалось сердца.
Легкий ветерок заставил поежиться от холода. Нин Юань оставался наверху, а ему нужно было срочно возвращаться, иначе упустишь добычу — потом не сыщешь.
Жадность это или глупость? Неужели у него до сих пор не возникло ни единого подозрения?
Пёстрая Птица: «Исцелить твои внешние раны».
Открыв глаза, он услышал лишь абсолютную тишину и сначала решил, что ему послышалось. Только он собрался снова задремать, как прозвучало вновь: «Трава Нинчжи неподалеку, в двух лилях отсюда».
— Куда мы идем?
— Удачи прилипло мало, ощущение меня подвело.
Мо Цзысянь отмахнулся, завалился прямо на землю и принялся клясться на все лады, включив режим наглого жулика:
— Никуда не пойду, ни единого шага! Если вру — пускай я стану сукиным сыном. Эти ноги действительно готовы отвалиться. Если я пройду еще хоть шаг, буду звать тебя папочкой.
Нин Юань: «Ума палатка, зато мастерски канифолить мозги».
Мо Цзысянь, доплыв до дна и отчаянно шаря там руками: «Тьфу, мусорная система».
Мо Цзысянь обессиленно рухнул на землю. Заметив недовольное выражение на лице Нин Юаня, он торопливо зачастил:
— Я видел, что ты спишь, и подумал, что ты проголодаешься, вот и решил поискать поблизости хоть какой-нибудь съестный припас. Кто же знал, что в этой глуши шаром покати.
Стоило только смежить веки, как раздался голос: «Неподалеку растет Трава Нинчжи».
Нин Юань: «...?? Что хорошего?»
Затем он резко сел: вокруг ни души, слышен лишь истошный вопль Мо Цзысяня, доносящийся из вышины.
С этими мыслями он снова лег, закинув руки за голову и совершенно игнорируя присутствие Мо Цзысяня.
Высунув голову из воды — в конце концов, добыча была отнята силой, — Мо Цзысянь не стал сильно злиться:
— Ладно, в этот раз я не тороплюсь за возможностями. Давай в следующий раз проверимся поточнее, прежде чем говорить, а то так и замотать недолго.
Мо Цзысянь лежал на траве, глядя на звездное небо. С появлением спутника на сердце почему-то стало спокойнее. Горный ночной ветер холодил кожу, и он бросил взгляд на Нин Юаня, прислонившегося к дереву, со вздохом подумав: «Ладно, не стоит нарываться, верхнюю одежду он точно не отдаст».
Нин Юань, не открывая глаз, нефритовой флейтой отмахнулся от руки, протянувшейся к его плечу:
— Никуда не пойду, ни единого шага.
Рука Мо Цзысяня покраснела от удара, но он стерпел обиду, решив не связываться: «Ладно! Это называется сыграть на его же поле, ответил моим же оружием».
Пёстрая Птица: «Трава Нинчжи неприметна, она излучает слабый свет только ночью, а с рассветом ее уже не сыскать».
Умолкнув после этих слов, Нин Юань с прикрытыми глазами тронул уголки губ улыбкой — даже без взглядов было понятно, какое выражение лица сейчас у Мо Цзысяня.
Мо Цзысянь со злости пару раз ударился головой о дерево за спиной Нин Юаня, испытывая полное крушение всех надежд: если бы система предупредила раньше, он бы туда хоть на четвереньках дополз, а теперь...
Протянув палец, он осторожно толкнул Нин Юаня в плечо и жалобно произнес:
— Братец, давай пройдем еще два лили, всего два! Назову тебя отцом, согласен?
Бесстыдно продолжая клянчить:
— Пап? Папочка?
Нин Юань не выдержал и приоткрыл глаза, озарив всё вокруг ослепительной, чарующей улыбкой. Он приподнял его подбородок, оглядев со всех сторон:
— Да что ты за создание такое? Совесть-то у тебя вообще осталась?
В его глубоких черных глазах таилась усмешка, похожая на распускающиеся во мраке бездны цветы туберозы, пробирающая до дрожи в сердце. У Мо Цзысяня на мгновение пропустило удар сердце, и он резко оттолкнул его флейту:
— Хватит строить из себя такого ветреного! Я тебе не какой-нибудь любитель мужеложства.
Удовольствовшись произведенным эффектом, Нин Юань поднялся на ноги и неторопливо двинулся вперед, слегка нахмурив брови в недоумении:
— Ветреный?
Мо Цзысянь потрепал себя за ухо и с неловкой улыбкой пояснил:
— Ну... когда трогают чужой подбородок или водят флейтой по чужому телу — это очень легкомысленные и двусмысленные жесты.
— Если в будущем встретишь любимого человека, то флиртовать — это нормально, но с незнакомцами так лучше не делать, люди могут понять неправильно.
Нин Юань постукивал нефритовой флейтой по ладони, глядя на него с полуулыбкой:
— Ты понял неправильно?
После такого вопроса Мо Цзысянь едва не изверг полный рот крови: любой ответ казался неверным. Признайся он, что в ту секунду действительно заподозрил в Нин Юане гея, — вышло бы неловко.
А ответь, что ничего такого не подумал, — к чему тогда вообще было читать эту нравоучительную лекцию?
Книги, которые читал Нин Юань, повествовали исключительно о взаимоотношениях мужчины и женщины, и он понятия не имел, что между мужчинами тоже могут возникать какие-то двусмысленные ситуации.
Мо Цзысянь: «И зачем меня черт дернул распинаться? Возможно, в Мире Бессметных вообще нет подобных предрассудков, и у людей чистые помыслы, а я сам себе всё напридумывал».
Громко рассмеявшись, чтобы скрыть смущение, он попытался закинуть руку на плечо Нин Юаню:
— Да шучу я! Я же считаю тебя братом, разве могут у братьев быть дурные мысли?
Нин Юань бросил на него ледяной взгляд, и Мо Цзысянь поспешно убрал руку, так и не опустив ее на чужое плечо:
— Забыл, ты же не любишь, когда тебя трогают, у тебя к тому же брезгливость.
Лунный свет освещал дорогу, налетевший ветерок заставлял шелестеть полутораметровые заросли травы, наводя жутковатый страх. Мо Цзысянь неотступно следовал за Нин Юанем по пятам.
Но ноги кровоточили, и боль стояла невыносимая. До этого Мо Цзысянь и не подозревал, что способен так стоически терпеть боль.
Отыскав толстую ветку в качестве костыля и опираясь на нее, он без особой надежды спросил:
— Слушай, а разве тут не было этого... как его... полета на мечах? Нельзя ли достать меч и немного полетать?
Лун Аотянь из книг славился расчетливостью, а этот оказался на редкость бестолковым. Нин Юань замедлил шаг: летать на мечах он, конечно, умел, но, поразмыслив секунду, решил продолжить игру:
— Я не умею летать на мечах и никакими боевыми искусствами не владею.
Мо Цзысянь ошеломленно выдохнул:
— Но погоди! Днем ты ведь в одно мгновение привел одежду в порядок, разве это не заклинательские техники?
Нин Юань небрежно обронил:
— Всего пара талисманов очищения.
Образ всесильного старшего брата с треском рухнул на землю, разлетевшись на куски. Мо Цзысянь испытал легкое разочарование, но постарался скрыть его на лице и с улыбкой произнес:
— Какое совпадение, я тоже не умею. Ничего, научимся вместе, будем подниматься сообща!
В мыслях же он непрерывно бранил Пёструю Птицу: «А я-то думал, Лун Аотянь меня на путь истинный выведет, а он сам ни на что не годен! Ни черта не умеет в магии, а пальцы гнет так, будто я ему пять миллионов должен! Еще и издевается надо мной. Вот освою заклинания — заставлю его звать меня дедушкой и реветь белугой!».
«Впрочем, без магии даже лучше, не придется сносить его закидоны. Все мы тут просто никчемные смертные».
Мо Цзысянь увлеченно изливал душу, мысленно рисуя картины того, как в будущем он займется суровой культивацией и заставит Нин Юаня молить о пощаде со слезами на глазах, подробно расписывая пёстрой птице все детали своих фантазий.
Нин Юань холодно поглядывал на него, чувствуя нарастающее раздражение — это лицемерие ничем не отличалось от описанного в книгах.
Лунный свет струился по извилистому руслу реки, россыпи светлячков напоминали упавшие звезды, а на берегу мерцали нежно-зеленые побеги.
На мгновение Мо Цзысяню показалось, будто они попали в сказочную обитель бессмертных.
Оглядев окрестности, Нин Юань выбрал ровную площадку и установил Зонт Перьев Коршуна.
Мо Цзысянь восторженно ахнул:
— У тебя даже палатка есть? Ты же говорил, что не владеешь магией? Откуда она? Круто, просто круто!
Торопливо заговорив:
— Подожди меня, я быстро сорву Траву Нинчжи, и мы ляжем вместе, хочу испробовать эту элитную вещицу!
Нин Юань бросил на него косой взгляд, шагнув в черных сапогах внутрь.
Зонт Перьев Коршуна позволял менять форму по желанию: изнутри всё просматривалось отчетливо, тогда как снаружи нельзя было разглядеть абсолютно ничего.
Нин Юань достал из Кольца Пространства мягкий пуховый коврик и прочие вещи, в мгновение ока застелил всё внутри, вынул Плод Падающего Пера, прислонился к подушкам и устремил взгляд за пределы зонта.
Мо Цзысянь с Травой Нинчжи в руках стремглав прибежал обратно:
— Нин Юань, я вернулся!
С этими словами он попытался вломиться внутрь, но его голова с глухим стуком врезалась во что-то невидимое, словно в скалу. Задохнувшись от боли и схватившись за ушибленное место, он запричитал:
— Нин Юань, пусти меня!
Сколько бы он ни вопил, внутри царила абсолютная тишина. Мо Цзысянь рассвирепел и мысленно пожаловался пёстрой птице: «У этого парня точно не все дома! Только же всё было хорошо, так весело шли всю дорогу, а теперь опять игнорирует. Зонт такой огромный, трудно что ли впустить меня поспать?»
Нин Юань полулежал внутри, положив запястье на согнутое колено, и неторопливо лакомился плодом. Снаружи Мо Цзысянь сыпал самыми сладкими речами, а про себя крыл его последними словами — двуличная тварь перед людьми и за глаза.
Послушав его некоторое время, Нин Юань вдруг почувствовал скуку и потерял всякое желание продолжать эту игру.
У Мо Цзысяня тоже имелся свой предел терпения: сколько он ни уговаривал, сидящий внутри Нин Юань не издал ни звука. Терять время на уговоры больше не хотелось, и, поднявшись на ноги, он зашагал к раскидистому дереву подальше от него.
Напоследок бросив угрозу:
— Не хочешь — как хочешь! При такой погоде за ночь на улице не околеешь, жадина чертов. Можешь быть спокоен, я отойду на сто тысяч ли и ни за что не воспользуюсь твоей помощью!
Устроившись под деревом, он запихнул в рот Траву Нинчжи и принялся ее жевать, скривив лицо от отвращения: «Почему эта дрянь горше всякого желчного пузыря?!»
Наконец растолковав во рту всю порцию травы, он выплюнул кашицу на ладонь, стянул нательную рубашку и при тусклом свете луны — которого всё равно не хватало — вгляделся в темноту, прищурившись и поднося ладонь ближе, чтобы разглядеть каждую рану, некоторые из которых были столь малы, что их едва удавалось заметить.
Взглянув на поблескивающий вдали Зонт Перьев Коршуна, он ощутил полное экзистенциальное отчаяние: за что ему вечно приходится раз за разом садиться в лужу?
Возившись и перебираясь с места на место, он снова подполз к Зонту Перьев Коршуна. На сей раз он не смел издать ни звука, молясь, чтобы хозяин палатки уже спал и не заметил его присутствия, и мысленно клянясь себе больше никогда не грозиться понапрасну — за последние пару дней собственное лицо болело слишком сильно.
Нин Юань наблюдал, как Мо Цзысянь крадется словно заправский воришка, жмется к прозрачному куполу зонта и внимательно осматривает его, бормоча под нос: «Изоляция на высоте, снаружи ни черта не видно».
Не успел Нин Юань осмыслить смысл сказанного, как тот прямо на его глазах сбросил с себя одежду. Нижняя сорочка свободно обвилась вокруг пояса, плечи в лунном свете казались прохладными и алебастрово-белыми, а сам он зажал зубами прядь черных волос.
Пальцы, испачканные в растертой траве Нинчжи, скользнули с правого плеча на левое, забираясь за спину, чтобы понемногу наносить целебное средство.
Феникс не садится ни на что, кроме унтула, а Нин Юань, лишенный сна, полулежал, наблюдая изнутри за происходящим снаружи. Его взгляд неотступно следовал за пальцами Мо Цзысяня, скользящими по спине, груди и талии, мысленно оценивая каждый изгиб: широкие плечи, узкая талия, крепкая спина — зрелище выдалось весьма неплохим.
Закончив мазать спину, Мо Цзысянь покрылся испариной от усталости — без посторонней помощи управляться было тяжело, но от единственного спутника помощи ждать не приходилось, в этом он себя не обманывал.
К тому же, при мысли о том, что Нин Юань мог бы касаться его своими пальцами, Мо Цзысяня прошибла дрожь, а уши покраснели: «Нет уж, увольте, такого я бы не вынес».
Трава и впрямь обладала чудесными свойствами: стоило нанести ее, как боль тут же поутихла, оставив после себя приятный леденящий холодок.
Этот его приемный папаша бил наотмашь, желая смерти: грудь, спина, руки и ноги — всё было покрыто сплошными ранами.
Со спиной было покончено, а с остальным справляться оказалось проще. Мо Цзысянь отбросил нательную рубашку, стянул нижние штаны и, согнув ноги в коленях, принялся смазывать бедра.
Нин Юань, наблюдавший за тем, как этот бесстыдник полностью обнажился, с удовольствием издал громкий свист. В нем всколыхнулся озорной порыв: если выскочить сейчас внезапно, этот дурачок завопит от ужаса, интересно, заплачет ли он?
Резко сев, он приблизился к стенке Зонта Перьев Коршуна, прижав ладони к полотну и заблаговременно растянув губы в улыбке.
Оба находились в опасной близости от разделяющей их преграды. Мо Цзысянь, погруженный в собственные заботы и усердно занимающийся лечением, чувствовал, как от ночного ветерка по телу бегут мурашки, а на лбу выступила тонкая испарина усталости. Неизвестно почему, но внезапно Нин Юань передумал пугать его: рука опустилась, и он просто присел у края зонта.
Улыбка исчезла из его глаз, а взгляд задержался на утонченных чертах лица: алые губы зажали прядь черных волос, брови нахмурены, а всё тело в лунном свете излучало перламутровое сияние. Нин Юань прежде встречал в книгах лишь книжные описания женской кожи, гладкой и белой, как лед, способной растопить любое сердце, — сам он никогда не видел подобного вживую, но теперь был готов признать, что к Мо Цзысяню эти слова подходили как нельзя лучше.
Закончив со всеми процедурами, Мо Цзысянь перевел дух. Он намазал даже ступни, а чтобы нижняя одежда не стирала целебную мазь, подобрал валявшуюся рядом сорочку и набросил ее прямо на голову.
Смастерив этакое подобие импровизированного капюшона, он сжался в комок, подтянув колени к груди — ему вовсе не улыбалось красоваться здесь нагишом. Если в древности отсутствие нижнего белья еще можно было стерпеть, то почему в Мире Бессмертных его тоже не носили? Стоило снять штаны, как всё оказывалось на виду. Вот добьется он успехов в будущем — обязательно изобретет трусы!
http://bllate.org/book/25267/3012974
Готово:
