То, что авторы называют любимым сыном, обычно подразумевает главного героя этого произведения.
Но Чу Муюнь — человек небывалый, да и писатель не самый обычный, поэтому его любимым сыном стал вовсе не протагонист, а важнейший второстепенный мужской персонаж во всей истории.
В любой истории о горячем росте и преодолении трудностей непременно должен быть верный друг — замечательный во всех отношениях и преданный протагонисту до мозга костей.
Мир Демонов, конечно же, не был исключением.
И уж тем более не стоит забывать, что Чу Муюнь — гей. Заставлять гея писать о том, как мужчина и женщина крутят шашни друг с другом, — это примерно то же самое, по уровню сложности, что заставлять натурала писать яой.
Великий Чу, который вовсе не желал ущемлять собственные интересы, просто взял и махнул рукой: оставил главную героиню вечной массовкой, а истинную роль и миссию настоящей героини возложил на этого самого верного друга, который был хорош как в нападении, так и в защите.
Разумеется, праведные читатели ничего такого не замечали, зато те, что похитрее, всё прекрасно понимали и молча упивались этим тайным удовольствием.
Ныне в произведениях для парней вовсю процветал гомоэротичный подтекст. И хотя Чу Муюнь выписал этого товарища чуточку чересчур идеальным, в действительности, пока они не переходили черту, это оставалось чистейшей, одобренной самим Государственным управлением радиовещания и телевидения «братской любовью»!
Что же до того, почему Чу Муюнь называл его своим истинным любимым сыном в самом глубоком смысле этого слова, так это из-за своей безграничной привязанности к нему.
С самого детства семья разрушена, все погибли? Ничего страшного, его тут же берет на воспитание сам Императорский Владыка Мира Демонов.
Тело обладает особой конституцией? Не беда, после снятия печатей сплошные рояли в кустах.
То и дело попадает в смертельную опасность, раз за разом оказывается на краю гибели: десятки раз заслоняет протагониста от ударов, сотнями раундов харкает кровью ради него, бессчетное количество раз ломает руки и ноги ради него… Но ничего, всегда удается выйти сухим из воды, всегда получается выбраться из ловушки и остаться в живых.
Как ни трепли — всё нипочем, это классический пример невероятного везения... Тьфу ты, то есть абсолютной удачи!
— Мне кажется, он такой бедный, — подал голос Малыш Лин.
Чу Муюнь изобразил на лице самое благостное выражение:
— Я люблю его по-настоящему.
— ……
— Не бойся, тебя я тоже очень люблю.
— QAQ
— ^_^
Чу Муюнь говорил чистую правду: в самом широком смысле образ Янь Цзюньцина был списан с идеального возлюбленного, каким тот рисовался в его мечтах.
Красив, но вовсе не слаб характером, мягок, но не труслив, обладает собственным мнением и несгибаемой стойкостью. Стоит ему вырасти — и перед нами предстанет идеальная домашняя жена: на поле боя способна метать разрушительные заклинания, а на кухне — сервировать целый стол изысканных блюд и прекрасного вина.
Главная его особенность — невероятное упрямство. Уж если он в кого-то влюбился, то его потом и десятком волов с места не сдвинешь.
Единственное сожаление заключалось в том… что он вовсе не гей, а самый натуральный, махровый натурал.
На этот счет у Чу Муюнь имелись свои соображения: поскольку он сам никак не мог ассоциировать себя с главным героем, ему претила сама мысль о том, что его возлюбленного оприходует этот пылкий юнец. Поэтому он волевым решением постановил, что Янь Цзюньцин — натурал… Причем натурал прямой до невозможности, прямой настолько, насколько ровным является флагшток на площади Тяньаньмэнь.
Теперь, вспоминая об этом, он думал: какого черта это было за блядство?
Мысли вернулись в настоящее. Стоявший перед ним юный Янь Цзюньцин смотрел на него широко раскрытыми, блестящими черными глазами, почти не выдавая эмоций.
Мо Цзюшао мягко представил его:
— Сяо Цзин, это Чу Муюнь. Впредь можешь звать его старшим братом Юнем.
Янь Цзюньцину уже исполнилось четырнадцать лет — он был куда старше, чем Чу Муюнь в те же годы, а потому острее и больнее осознавал всю безысходность гибели семьи и никак не мог вырваться из теней кровавой мести.
Однако он не хотел перечить Мо Цзюшао, ведь именно этот человек вытащил его из бездны отчаяния. И потому он тихо произнес, глядя на Чу Муюня:
— Старший брат Юнь.
Чу Муюнь замер на мгновение и поднял взгляд на Мо Цзюшао.
Но всё внимание Мо Цзюшао было приковано к хрупкому, худощавому юноше.
Чу Муюнь не удержался и тихо позвал:
— Отец…
Лишь тогда Мо Цзюшао перевел на него взгляд.
Бви брови Чу Муюня едва заметно дрогнули в легком хмуром выражении.
Мо Цзюшао, казалось, ничего не заметил. Он продолжил ровным тоном:
— Это ребенок из клана Янь в Линчэне, зовут его Янь Цзюньцин. Отныне он тоже будет жить на Пике Тысячи Фениксов. Сяо Юнь, ты старше его на четыре года, так что постарайся по возможности заботиться о нем.
В глазах Чу Муюня мелькнула искра, но это мимолетное недовольство исчезло быстрее, чем успело родиться. Он посмотрел на Янь Цзюньцина и мягко произнес:
— Сяо Цзин, тебе не о чем беспокоиться. Пик Тысячи Фениксов — прекрасное место, и отец у нас замечательный. Раз уж ты будешь жить здесь, теперь мы — одна семья.
Стоило ему проявить такую близость, как Янь Цзюньцин испуганно съежился, словно его напугали до смерти, и спрятался за спиной Мо Цзюшао.
Лицо Чу Муюня слегка окаменело.
Мо Цзюшао взял Янь Цзюньцина за руку и нежно успокоил:
— Не бойся, Сяо Юнь нам не чужой.
Но мальчик по-прежнему прятался у него за спиной, отказываясь сделать хотя бы шаг вперед.
Тонкие губы Чу Муюня сжались в ниточку. Он неестественно выпрямил спину и тихо проговорил:
— Он только что прибыл сюда, вполне естественно, что чужие люди пугают его. Со временем привыкнет.
— Верно, — отозвался Мо Цзюшао. С этими словами его взгляд слегка опустился, и та самая нежность, что была мягче лунного света, вновь упала на стоявшего за его спиной юношу.
Пальцы Чу Муюня, опущенные вдоль бедер, сжались в кулаки, и в его голосе больше не получалось скрывать застывшую напряженность:
— Отец, позаботьтесь пока о Сяо Цзине, я пойду попрактикуюсь с мечом.
Мо Цзюшао даже не поднял головы:
— Иди.
Чу Муюнь прикусил нижнюю губу, словно собирался сказать что-то еще, но оборвал себя на полуслове и в конце концов промолчал. Лишь резко развернувшись, он сделал движение чуть более размашистым, чем следовало, и взметнувшиеся полы его одежд выдали истинное настроение хозяина.
Стоило ему отвернуться, как Чу Муюнь тут же мысленно бросил:
— 00, немедленно доложи реакцию Мо Цзюшао.
— ……
— Малыш, подыграй мне, нужно посмотреть, каков эффект.Малыш Лин с полминуты молчал, а затем выдал:
— Он всё это время на тебя смотрит.
Чу Муюнь:
— Какое у него выражение лица? Похоже, что он доволен?
Малыш Лин уставился на невероятно красивое, просто до невозможности личико Аоманя и долго разглядывал его, прежде чем ответить:
— ...Не могу толком понять.
Чу Муюнь призадумался:
— Смотри на глаза. Когда он возбужден, их оттенок становится темнее, точно так же, как когда он меня тискает.
Малыш Лин:
— ...
Чу Муюнь:
— Ладно, забудь, тебе не положено на такое смотреть.
Он легко вздохнул: хотя получить обратную связь не удалось, что слегка расстраивало, на самом деле это было не так уж важно.Мо Цзюшао просто хотел заставить его ревновать, и того, как он только что себя повел, было вполне достаточно.
Чу Муюнь провел на тренировочной площадке два часа, а когда вышел, с него ручьями лился пот, но на душе было на редкость легко и приятно.
Посмотрев на время, он решил, что как раз пора ужинать, однако у Мо Цзюшао теперь появилась новая пассия, так что ему, пожалуй, было не до того, чтобы возиться с ним.
Наслаждаясь тишиной и покоем, он отправился искупаться в духовном источниках. Выбравшись на берег, он небрежно накинул длинное ханьфу глубокого синего цвета, завязав его на поясе лишь на скорую руку. Обширная полоска медовой кожи на груди и длинные ноги оставались обнаженными, полускрытые тканью, что выглядело особенно соблазнительно. Возвращаться в покои он не стал, а уселся на скамью у самого источника, с аппетитом уплетая свежие фрукты, которые принесли слуги.
Малыш Лин:
— А с тем юным слугой часом не всё в порядке? Он всё время украдкой на тебя пялится.
Чу Муюнь даже глазом не моргнул:
— Пустяки, у него просто в сердце весна заиграла.
Малыш Лин:
— ...
Чу Муюнь:
— Не переживай, я глупостей творить не стану.
Малыш Лин:
— ...
Чу Муюнь тихо вздохнул:
— Какая жалость, этот маленький Цзюньцин — такая прелестная кроха.
Малыш Лин:
— ...Он, кажется, вовсе тебя не любит и постоянно от тебя прячется.
Чу Муюнь:
— Не прячется, а боится причинить мне вред.
Стоило ему это напомнить, как Малыш Лин вспомнил, что телосложение Янь Цзюньцина было весьма необычным.
Проведя еще немного времени в расслабляющей атмосфере у духовного источника, Чу Муюнь решил, что сегодня вечером Мо Цзюшао точно не выкроит минутки заглянуть к нему, поднялся на ноги и неспешно направился обратно в покои.
По его расчетам, Мо Цзюшао должен был продолжить морить его холодом еще несколько дней, дабы сильнее разбередить ревность, так что притворяться опечаленным нынче не было никакой нужды — можно просто спокойно лечь спать.
После утомительных упражнений на тренировочной площадке и купания в источнике он чувствовал себя превосходно как телом, так и духом, и стоило ему только лечь на постель, как он тут же провалился в глубокий сон.
Спустя примерно час внезапно раздался голос Малыша Лина:
— Аомань пришел!
Чу Муюнь мгновенно распахнул глаза и почти в тот же миг ощутил, как дверь спальни чуть слышно скрипнула.
И правда пришел? Чу Муюнь вскинул брови, слегка удивившись.
Согласно сценарию, разве Мо Цзюшао не должен был утешать несчастного маленького Цзюньцина? Какого черта его понесло сюда?
Дело принимало неважный оборот. Ведь Чу Муюнь играл роль чувствительного и хрупкого белого лотоса: увидев дневную сцену, с чего бы ему спать по ночам? В первоначальном плане Чу Муюня значилось сидеть в одиночестве до самого рассвета, начиная уже с сегодняшнего вечера, но он никак не ожидал, что Мо Цзюшао заявится к нему прямо сейчас.
Малыш Лин слегка запаниковал:
— А вдруг он что-нибудь заметит?
Чу Муюнь сохранял полнейшее спокойствие:
— Не суетись, сиди и смотри.
Мо Цзюшао ступил в комнату, освещенную лунным светом, и перед его взором предстал лежавший на боку юноша. Он чуть приподнял брови, но тут же заметил легкую дрожь, которую юноша отчаянно пытался сдержать.
Его плечи мелко подрагивали, а раскинувшиеся по постели черные как смоль волосы резко контрастировали с тонким белым одеялом, лишь сильнее подчеркивая царившие вокруг одиночество и холод.
Мо Цзюшао тихо вздохнул и позвал:
— Сяо Юнь?
Лишь услышав это, Чу Муюнь всем телом напрягся, а затем торопливо взмахнул рукой, неловко размазывая что-то по лицу. Увы, было уже поздно: покрасневшие глаза и осипший голос выдавали его растерянность:
— Отец, почему ты... почему ты пришел?
— Разве я не должен был прийти?
— Н-нет, не то чтобы... — Чу Муюнь слегка растерялся, но в глазах его по-прежнему затаилась ничем не прикрытая горечь. — Я думал, ты сегодня вечером...
— Я воспринимаю Сяо Цина лишь как ребенка, не думай лишнего.
Чу Муюнь отвел взгляд, судорожно вцепившись пальцами в простыню:
— Раньше отец... тоже считал меня ребенком.
Мо Цзюшао на мгновение замер, а затем протянул руку, целиком заключая Чу Муюня в свои объятия, и нежно поцеловал его в межбровье. Его голос звучал так пьяняще, словно выдержанное годами вино:
— Ты другой. Ты совсем не похож на остальных.
Его напряженное тело немного расслабилось от этих слов, Чу Муюнь запрокинул голову, и в его глазах заплескались безграничная зависимость и обожание:
— Отец...
— Мм. — Мо Цзюшао коснулся губами его рта, и его пальцы, скользнув сквозь тонкую ткань ночного наряда, легли на гладкую спину юноши...
Чу Муюнь:
— Погодите-ка, он что, притащился сюда среди ночи только ради того, чтобы потискать меня?
Малыш Лин: = =
Спустя полчаса Чу Муюнь, слегка запыхавшись, прижался к груди Мо Цзюшао. Подождав, пока дыхание юноши выровняется, тот произнес:
— Янь Цзюньцин — несчастный ребенок. Днем он вовсе не пытался избегать тебя специально, просто у него особое телосложение, и он боялся подойти слишком близко, чтобы не навредить тебе.
Чу Муюнь остолбенел. С какой стати Мо Цзюшао рассказывает ему всё это? Разве этот тип не должен использовать подобное, чтобы посеять вражду между ним и Янь Цзюньцином? Что вообще означали его слова?
Но еще большее удивление ждало Чу Муюня впереди.
Мо Цзюшао заговорил мягким голосом, и от пропитывавшей каждое его слово нежности едва ли не сводило зубы:
— Если ты против, я отправлю его прочь уже завтра. Будет куда лучше, если на этом Пике Тысячи Фениксов останемся только мы вдвоем.
http://bllate.org/book/25288/3015440
Готово:
