Глава 3. Древний бог
Упомянув своего министра, Сяо Сюй задрал нос от гордости:
— Министр отправился на плановую проверку пространства и времени! Хоть он еще никогда не улучал времени уехать так надолго, его наверняка задержало какое-то важное дело. Он обязательно вернется до аттестации отдела!
Жун Цзунь пропустил это мимо ушей и лишь небрежно хмыкнул. В этот момент прибежал его домашний померанец, и всё внимание Жун Цзуня тут же переключилось на пса. Улыбаясь, он подхватил собакена на руки и принялся с умиротворенным видом гладить его по голове.
Сяо Сюй последовал его примеру и с улыбкой вставил слово:
— Хе-хе, а у господина Жун Цзуня такая ухоженная собака! Наш министр тоже любит заводить всякую живность.
— И кого же он держит?
— Свинью.
— О? — Жун Цзунь тут же заинтересовался, уголки его губ изогнулись, а брови взлетели вверх. — Он любит свиней? И как зовут эту свинью?
— Кхм-кхм! — Чэн Лянь вдруг громко закашлялся и в упор уставился на Сяо Сюя.
В свое время он прошел шестимесячный курс обучения: и сам министр, и его предыстория входили в обязательный для заучивания материал, так что ту свинью Чэн Лянь, разумеется, знал прекрасно. Но сейчас пытаться остановить Сяо Сюя было уже поздно:
— Жун-Жун. Домашнее прозвище свиньи нашего министра — Жун-Жун.
Уголки глаз Жун Цзуня дернулись, улыбка вышла натянутой, но он всё же постарался сохранить достоинство старшего:
— А полное имя у нее есть? И как же ее зовут по-полному?
— Лин Жун-Жун! — Сяо Сюй осклабился, обнажив ряд ослепительно белых зубов, и лукаво добавил: — Когда министр злится, он называет свинью по имени или кличет бессовестной скотиной и неблагодарным волчонком. А когда кормит в будние дни — зовет исключительно по домашнему прозвищу. Хрю-хрю, Жун-Жун, иди кушать... — рассказывая это, он принялся даже передразнивать министра. Но в разгар смеха его лицо вдруг застыло, словно он о чем-то внезапно вспомил. Виновато улыбнувшись, Сяо Сюй неловко поднял голову и увидел, какое потрясающее выражение застыло на лице Жун Цзуня.
— Э-э, господин Жун Цзунь, вы только не принимайте близко к сердцу, это всё недоразумение... Зато это доказывает, что вы с нашим министром связаны судьбой, верно?
— Ха-ха, — раздался холодный смешок со стороны собеседника.
Сяо Сюй тут же прикусил язык, сообразив, что ему лучше вообще молчать.
И тут он услышал медленный голос Жун Цзуня:
— Как, говоришь, зовут твоего министра?
Сяо Сюй сглотнул слюну, подумав, что теперь ему конец: сегодня он не только оскорбил бога Жун Цзуня, но заодно подставил их еще не повстречавшегося министра. Помявшись с минуту, он виновато выдавил из себя:
— Лин... Лин Синвей. Господин Жун Цзунь, вы...
Бах!
Не успел он закончить мольбу о помиловании, как сидевший на главном месте человек в белых одеждах неизвестно когда выпрямился. Он смахнул стоявшую под рукой чашку с чаем и даже не заметил этого, остолбенело глядя на него сухим, бесцветным голосом:
— Т-ты что сказал? Его зовут...
— Лин Синвей, министра зовут Лин Синвей, — глухим голосом подхватил стоявший рядом Чэн Лянь. Словно предчувствуя неладное, он сочувственно посмотрел на него, придержал Жун Цзуня за плечо и мягко произнес: — Учитель, но он...
— Неси сюда Диск Годичных Колец! — внезапно рявкнул Жун Цзунь так громко, что Сяо Сюй чуть не рухнул на пол. Трясущимися руками он протянул диск и не преминул робко добавить: — Господин Жун Цзунь, ваших полномочий хватает на призыв только одного человека, вы ведь уже пригласили господина Чэн Ляня...
Но Жун Цзунь пропустил его слова мимо ушей. Дрожащими пальцами он положил диск на стол, схватил кисть и вывел иероглиф Лин... Но дописать остальное он не успел — Сяо Сюй бросился вперед и отчаянно зажал ему руку.
— Ой-ой, господин Жун Цзунь! Нельзя же вот так просто писать! — он уже живо представлял себе, с каким перекошенным от злости лицом явится министр, если его призовут сюда невесть с какого перепугу. О годовой премии в таком случае можно было даже не мечтать.
Жун Цзунь повернул к нему голову:
— Ваш министр вполне может оказаться моей цитрой.
Сяо Сюй помрачнел. Когда он впервые увидел, как Жун Цзунь вывел имя Синвей, он тоже жутко перепугался, но потом быстро сообразил:
— Да как такое возможно? Наш министр — Тело Феникса, он к цитрам вообще никакого отношения не имеет!
Жун Цзунь замер, но кисть выпускать из рук не пожелал. Чэн Лянь вздохнул и терпеливо принялся уговаривать:
— Учитель, это правда не тот министр. Во время обучения я специально за этим наблюдал: кроме имени, у министра Лина нет ничего общего с Синвеем. А главное, во всем отделе знают, что его истинный облик — это феникс, а вовсе не...
Вовсе не та цзяньмуская древесина, которую Жун Цзунь некогда собственными руками вырезал нож за ножом.
На лице Жун Цзуня проступило разочарование, и спустя долгое время он тихо выдохнул:
— Ох.
Видя, что он наконец успокоился, Сяо Сюй всё еще не смел расслабляться и неотступно следил за каждым его движением. Мысленно он подумал, что этот господин и впрямь слишком своенравен и плевать хотел на любые правила!
После ухода Сяо Сюя Жун Цзунь еще немного посидел в одиночестве. К моменту, когда он вышел, Цзинь Цзин и Чуньлэй уже ушли. И без того нешумная лавка цитр лишилась еще одного посетителя, и Чэн Ляню с Люй Ци было немного непривычно. Люй Ци даже украдкой смахнул пару слезинок и лишь при виде вышедшего Жун Цзуня озарил лицо улыбкой.
Чэн Лянь негромко пробурчал себе под нос:
— Восемьсот тысяч ему, видите ли, дорого! Разве он не знает, что среди танских цитр на первом месте стоит Чуньлэй, а из всех девяти сычуаньских громов равных по силе нет? А уж среди всех созданных кладовым мастером Лэй Веем цитр Чуньлэй — и вовсе лучшая! За нее и восемьдесят миллионов бы отдали!
— Ладно, тот человек был выбором самого А Чуня, чего ты злишься, — мягко утешил его Жун Цзунь.
— Мне просто обидно за А Чуня.
Чэн Лянь не был мелочным человеком, поэтому, высказавшись, больше к этой теме не возвращался и вышел во двор подметать.
Жун Цзунь бесцельно побродил туда-сюда, наконец проявил остатки совести и решил снова призвать какую-нибудь цитру, чтобы улучшить показатели своей годовой эффективности.
Он в одиночестве направился в комнату для цитр. Вскоре перед ним поднялся белый туман, сопровождаемый мощным, раскатистым звуком, похожим на удары колокола и протяжный трубный глас, от которого закладывало уши.
В передней комнате Чэн Лянь и Люй Ци одновременно вздрогнули, прочитав в глазах друг друга изумление, и поспешно бросились на задний двор.
В дымке постепенно вырисовывался силуэт юноши. Открыв глаза, он сначала слегка опешил при виде Жун Цзуня, а затем на его еще не до конца отцветшем детском лице распустилась робкая улыбка. Он почтительно отвесил глубокий поклон:
— Хаочжун приветствует господина.
Жун Цзунь был древним богом и главой всех цитр. Не существовало инструмента, который был бы ему незнаком: любая цитра при встрече с ним инстинктивно узнавала его истинную сущность и проникалась чувством близости.
Однако в глазах Жун Цзуня на мгновение промелькнуло разочарование — настолько быстрое, что его едва можно было заметить. Тут же на его губах заиграла улыбка, и он протянул юноше руку:
— Добро пожаловать, Хаочжун.
Когда они вышли, Чэн Лянь и Люй Ци уже ждали у входа с взволнованными лицами.
Появление Хаочжуна, возглавлявшего список десяти знаменитых цитр, было событием, достойным празднования.
Люй Ци с восторгом в глазах спросил Жун Цзуня:
— Господин, Хаочжун — это лучшая цитра нынешней эпохи?
Жун Цзунь с улыбкой погладил его по длинным волосам:
— У каждой цитры есть свои сильные стороны, никакого деления на места нет. — Помолчав, он добавил: — Впрочем, если говорить о лучших инструментах, то однажды у меня была такая цитра... Поистине лучшая цитра на свете. По качеству материалов с ней не сравнится ничто из того, что вы видели. Вот только...
— Вот только что? — с любопытством спросил Люй Ци.
Жун Цзунь вспомнил молчавший Диск Годичных Колец и легко вздохнул:
— Вот только ее больше нет.
Возможно, пока он спал, случилось какое-то несчастье, и та цитра растворилась между небом и землей.
Чэн Лянь догадывался, о ком шла речь, и на душе у него тоже стало немного тяжело. Однако этот инструмент погиб задолго до него, и Чэн Лянь не имел понятия, что произошло потом. Заметив стоявшего неподалеку новенького юношу в белых одеждах и с черными волосами, он посмотрел на него теплым, полным ностальгии взглядом:
— От тебя веет дыханием Боя. Очень знакомо.
Юй Боя некогда был самым любимым учеником Чэн Ляня.
Хаочжун поклонился ему:
— Хаочжуну посчастливилось быть в руках господина Боя, я буду помнить это вечно.
Хаочжун был вырезан в эпоху Чжоу, на нем играл Юй Боя, после чего инструмент сменил множество рук и в конце концов попал к Ци Хуань-гуну.
Люй Ци, будучи одной из десяти знаменитых цитр, был искренне рад появлению собрата и с радушием принялся вводить его в курс дел новой эпохи. Чэн Лянь приготовил роскошный обед, и во время трапезы все слушали рассказ Хаочжуна о его прошлом.
— На самом деле Хаочжун изначально было не моим именем, а именем моего хозяина.
— Твоего хозяина?
— Да, он мой единственный истинный хозяин, — счастливая улыбка тронула губы юноши.
Знаменитая цитра неизбежно переходила из рук в руки, но обычно лишь один человек мог заставить ее преклониться и признать в нем родственную душу, сделав своим единственным хозяином.
Хаочжун отправил в рот кусочек еды и продолжил воспоминания:
— Родители хозяина умерли, когда он был совсем маленьким, и некому было научить его играть на цитре. Но он повсюду таскал меня с собой: даже когда от голода ему приходилось грызть древесную кору, он никогда не помышлял о том, чтобы продать меня ради денег. В те времена хозяин играл на цитре просто ужасно... Каждый раз, когда он принимался за музыку, окрестные дети не выдерживали, сбегались к нему и лупили его кулаками и ногами...
При этих словах Жун Цзунь и остальные невольно улыбнулись.
Хаочжун тоже усмехнулся и продолжил:
— А однажды игра хозяина привлекла правителя царства Ци, нашего государя Хуань-гуна. Государь тогда ехал в повозке, ему было нехорошо от качки, и вдруг раздались звуки музыки, сменившиеся шумом драки. Он велел остановить процессию и увидел, как толпа ребятишек избивает моего хозяина. Государю стало жалко паренька, и он тут же приказал слугам разогнать детей, так он нас и спас.
— Твой хозяин и государь — оба хорошие люди, — подытожил Люй Ци.
— Это точно, государь оказал нам великую честь. Приведя нас во дворец, он приставил особого человека учить хозяина игре. Хозяин старался изо всех сил, по ночам не смыкал глаз, тренируясь днями и ночами напролет. Он говорил мне, что хочет поскорее выучиться и отблагодарить государя за милость.
Хозяин обладал огромным талантом и всего за несколько лет стал самым известным музыкантом при дворе, но он никогда не забывал о своем стремлении отплатить государю. В тот год государь лично выступал в поход против царства Лу. Перед началом похода, во время церемонии принесения клятвы, он вдруг услышал раскатистые звуки рогов, бой барабанов и звон колоколов, от которых у воинов словно открылось второе дыхание. Потрясенный до глубины души, он вытащил бычий рог, чтобы подыграть музыке. Звуки слились воедино, став настолько мощными и величественными, что стотысячная армия замерла в благоговейном трепете, а сердца солдат запылали огнем, мгновенно подняв боевой дух войск. Когда звучание рога и цитры смолкло, государь обернулся и посмотрел на крепостную стену — оказалось, это хозяин сидел там, поддерживая его выступление в поход. В той битве государь одержал блестящую победу, сметая всё на своем пути вплоть до самой столицы царства Лу. Вернувшись, государь щедро наградил хозяина. С той поры, стоило государю отправиться в поход, хозяин неизменно играл для него на городской стене. Государь часто повторял, что музыка хозяина обладает воодушевляющей силой: стоило ему услышать ее, как он уже не мог проиграть ни единого сражения.
— Разве музыка действительно способна на такое? — Жун Цзунь внезапно прервал его, задав вопрос невпопад.
Хаочжун опешил и смущенно усмехнулся:
— Ну... Наверное, это от человека зависит? Государю, возможно, просто привычна была музыка хозяина, да и доверял он ему безгранично, отсюда и вошла в привычку эта вера. Но были и минусы... После смерти хозяина некому было играть для государя походные песни, и он больше не был непобедим.
Люй Ци и Чэн Лянь слушали эту историю со вздохами, а Жун Цзунь молчал, погрузившись в глубокие раздумья.
— После смерти хозяина государь в память о нем назвал меня Хаочжуном, надеясь, что так я буду жить вечно вместо него, — закончив рассказ, Хаочжун легко вздохнул и лишь тут заметил странное состояние Жун Цзуня. Слегка смутившись, он поскреб нос: — Наверное, господину было скучно меня слушать, я ведь совсем не умею рассказывать истории...
Жун Цзунь очнулся от мыслей и мягко покачал головой:
— Нет. Я просто вспомнил прошлое и вдруг подумал, что перед кое-ким здорово виноват.
Эпоха, в которую жил Жун Цзунь, казалась им слишком далёкой и таинственной. Хотя в душе у всех теплилось любопытство, расспрашивать о том человеке никто не смел. После обеда Люй Ци отвел Хаочжуна вглубь лавки отдохнуть.
Всего за несколько дней Хаочжун полностью освоился с новой жизнью. Цзинь Цзин проявлял к новому пареньку жгучее любопытство, а еще больше его занимало, почему это на работу сюда нанимают исключительно с длинными волосами? Впрочем, выглядели они все очень даже неплохо...
Вскоре он заметил, что новичок почему-то побаивается его — чуть ли не сильнее, чем его «учитель Люй». Но стоило Цзинь Цзину начать ковырять на цитре какую-нибудь бешеную какофонию и самозабвенно упиваться ею, как молодой паренек тут же выглядывал из-за угла и издалека улыбался, словно это было невероятно забавно.
Перед длинными каникулами в школе Цзинь Цзин с явным сожалением пришел в лавку цитр и заявил Жун Цзуню и Люй Ци:
— Каникулы начинаются, мама везет меня за границу отдыхать, меня наверняка целую неделю не будет. — Он похлопал себя по груди: — Не бойтесь, я и на отдых возьму с собой цитру, клянусь заниматься каждый день!
Говоря это, он с дуру задел струны Чуньлэя, принявшись небрежно терзать их. Люй Ци едва не заплакал от обиды — глаза у него покраснели, — и он поспешно протянул руку, останавливая парня, а в его мягком голосе послышались нотки гнева:
— Как ты можешь так с ним обращаться? Помягче! Помягче!
— Ха, да ему же не больно, — пренебрежительно усмехнулся Цзинь Цзин.
Но, повернув голову, он встретился взглядом с Жун Цзунем: вечно улыбавшийся хозяин лавки тоже помрачнел, а его бесстрастные глаза казались бездонными. Цзинь Цзин постепенно стер с лица улыбку и умолкнул.
— Повторю еще раз, и это последний, — чеканя каждое слово, произнес Жун Цзунь. — Если ты не умеешь дорожить цитрами, нам не по пути. Цитру оставляешь, деньги я тебе возвращаю.
Цзинь Цзин отвык от того, чтобы Жун Цзунь говорил с ним столь сурово. Сбившись с толку, он замялся, шаркая ногами по полу, и тихо выдавил:
— Я... я не со зла... Ладно, я всё понял! Больше не сломаю ее!
После того как Цзинь Цзин уехал на каникулы, в лавке цитр целыми днями не было ни души. Чэн Лянь заметил, что, лишившись такого развлечения, как наблюдение за чужой игрой, Хаочжун сильно приуныл. Хотя он по-прежнему улыбался и возился со всеми, стоило ему остаться одному, как на душе у него, казалось, воцарялась тяжесть.
Поделившись своими наблюдениями с Жун Цзунем, Чэн Лянь побудил того поговорить с Хаочжуном по душам.
В обязанности Жун Цзуня входило приглядывать за этими молодыми воплощениями древних цитр, да и без всяких обязанностей он искренне переживал за Хаочжуна.
В ходе беседы выяснилось, что душа прежнего хозяина Хаочжуна после смерти никак не могла обрести покой, всё помня о доброте Ци Хуань-гуна. Когда государь слег в постель, а царские сыновья в борьбе за власть запретили кому бы то ни было навещать его, правителя уморили голодом, а его тело пролежало на кровати целых шестьдесят семь дней — до тех пор, пока из окон не поползли трупные черви. Сердце преданного слуги разрывалось от гнева и боли при виде этой картины.
Хаочжун признался, что отдал бы всё на свете, лишь бы исполнить желание хозяина: вернуться в те дни, когда Ци Хуань-гун болел, заново сыграть для него мелодию и пройти с ним самый трудный конец пути, чтобы государю было не так одиноко.
Поразмыслив над своими полномочиями, Жун Цзунь сказал:
— Пока мы не меняем историю, я могу тебя туда перенести.
Глаза Хаочжуна вспыхнули, и он поспешно выпалил:
— Ничего не изменится! Я просто хочу отплатить государю за хозяина и побыть с ним в его последний час.
— Хорошо, — кивнул Жун Цзунь.
Услышав, что они собираются в прошлое, Чэн Лянь немедленно потребовал взять его с собой. В его представлении учитель оставался существом, совершенно не приспособленным к самостоятельной жизни: раньше, когда он уходил, рядом всегда был Синвей, но теперь возле него не было ни души.
Однако Жун Цзунь проявил поразительную самоуверенность:
— Не нужно. Мы слетаем туда и обратно, займет всего пару дней. Смотрите тут вдвоем за хозяйством.
Спорить с ним было бесполезно. Чэн Ляню оставалось лишь молча смотреть, как Жун Цзунь разрушает печать на дереве цзяньму посреди двора. Ветви древнего дерева, застилавшие небо, медленно распустились в стороны, постепенно выгибаясь куполом вверх и образуя круглый темный коридор, у которого не было видно конца.
Жун Цзунь шагнул туда первым. Хаочжун, которого Чэн Лянь до последнего продолжал напутствовать по поводу заботы об их господине, заметив, что белый силуэт уже почти скрылся в темноте, вырвался из рук Чэн Ляня и быстро побежал следом.
Коридор оказался длинным. Хаочжун неотступно следовал за Жун Цзунем, робко озираясь по сторонам своими большими глазами.
— Не бойся, — раздался впереди мягкий голос Жун Цзуня.
Хаочжун обернулся и увидел, что тот шел не торопясь, а его одежды на ходу постепенно превращались в сложные, многослойные одеяния. Черные волосы росли с невероятной скоростью, ниспадая вниз развевающимся каскадом, пока их на кончике не перехватила легкая синяя лента.
Вместе с обликом изменилась и вся его аура — перед Хаочжуном стоял уже совсем другой человек, ничуть не похожий на простого владельца лавки цитр. В этот миг юноша по-настоящему прочувствовал величие древнего бога.
— Ох, — спустя долгое время Жун Цзунь внезапно остановился, и в его голосе прозвучало удовольствие. — Кажется, мы прибыли.
http://bllate.org/book/25411/3029279
Готово:
