Пятый день отказа от попыток:
В этот вечер Ци Ифэй как раз тоже не спал — он в упор пялился на свой непутёвый золотой палец. На той странице, где слова были на вес золота, с огромным трудом появилась новая строчка:
— Твори добро и не спрашивай о будущем.
Укрывшись в домике на дереве, Ци Ифэй то повторял её туда-обратно, как заклинание, то изредка взмахивал рукой, что-то чирикая на листе рисовой бумаги и раздумывая над смыслом. Больше он рисковал не разрисовывать свою комнату: во второй половине дня Якэ заходила прибрать постель и, глядя на пятна туши на его одежде и одеяле, посмотрела на него так странно, что ему стало не по себе.
Независимо от того, до чего додумалась сестрица Якэ, позволять ей и дальше строить догадки было нельзя.
Когда все уже уснули и в резиденции удельного князя воцарилась мёртвая тишина, Ци Ифэй в одиночку, с фонарем в руке, взобрался по дереву в домик на заднем дворе.
Домик был простой по конструкции, но очень прочный, а из детских развлечений в нем было абсолютно все — от качелей до горки.
Это чудо построили по прихоти самого Ци Ифэя, когда он в детстве уперся и потребовал от деда возвести для него убежище. Когда домик был готов, Ци Ифэй был поражен до глубины души и даже ненадолго засомневался, не является ли он гениальным архитектором раз в тысячелетие, раз у него рождаются столь смелые и уникальные идеи. Он умилялся собственной персоне до слез.
Лишь теперь, вернув себе воспоминания из современного мира, он больше не осмеливался так нагло хвалиться, стоя на плечах гигантов, — всё-таки стыдно.
Хотя вспоминать свое пестрое детство было чуточку неловко, по крайней мере, у Ци Ифэя теперь имелось тайное убежище — достаточно тихое и уединенное, так что сойдет и так.
Свернувшись калачиком, Ци Ифэй с большим трудом втиснул себя на крошечную табуретку, плотно сдвинул колени, превратив их в подобие столика, разложил на них рисовую бумагу и при свете мерцающей в его руках ночной жемчужины принялся чиркать и исправлять написанное.
Хорошая память хуже дурного пера — с самого детства в голове Ци Ифэя то и дело всплывали подобные звучные и понятные фразы. Без чьего-либо обучения у него выработалась своя собственная привычка действовать.
Поразмыслив над всем и так, и этак, Ци Ифэй в конце концов обвел кружком слово добрые и густо исчеркал его пятнами туши.
Он подумал, что Книга Жизни и Смерти, возможно, намекает ему на то, что можно творить добро и продлевать себе жизнь с помощью заслуг. Пусть это звучит банально, но разве само попадание в другой мир не банально? Разве банальностью не является то, что у каждого попаданца непременно должен быть золотой палец?
Вот только что именно можно считать добром?
Считается ли то, что в детстве он спас кому-то жизнь?
Или, может, прямо сейчас открыть пункт раздачи каши, раздавать еду и отчаянно помогать бедным? На худой конец — безвозмездно помогать армии? Просто пожертвовать все своему зятю, ведь добрая вода не должна утекать на чужие поля.
Был у Ци Ифэя с младых ногтей один изъян: стоило ему дожить до вечера, как на него либо накатывала внезапная тревога за судьбу страны, либо в голове начинал буйно цвести полет фантазии, и он принимался сочинять истории про самого себя. Казалось, если он не набросает сценарий или не сбежит в мир грёз, ночь будет неполной!
Чем больше он думал, тем сильнее возбуждался, мысленно уже шагая по пути ремонта мостов, прокладки дорог и обретения бессмертия.
Когда он наконец немного успокоился, до Ци Ифэя смутно дошло, что его логическая цепочка творить добро = увеличивать продолжительность жизни звучит как-то притянуто за уши и едва ли жизнеспособна. Но это было лучшее, до чего он смог додуматься на данный момент, так что, как ни крути, а попытаться стоило!
В этот самый момент Ци Ифэй неожиданно услышал звуки со стороны двора — неспешные, но вполне отчетливые шаги.
С момента основания династии Великая Ци ее императором-основателем в стране действовал строжайший комендантский час, и последствия его нарушения были весьма суровы. Особенно в столице, где наказания удваивались. С вечернего колокола в третью стражу первой ночи и до утреннего колокола в третью стражу пятой ночи любому, кто вздумал бы без уважительной причины бесцельно шататься по улицам, оставалось только пригласить Императорскую гвардию поучить его жизни.
Выглянув через щелястое окошко домика, Ци Ифэй увидел того самого молодого господина, который давал ему замечания на оживленной улице в тот день и теперь неторопливо прогуливался по проезжей части.
Узнать его удалось без труда — его спина производила настолько неизгладимое впечатление, что забыть ее было невозможно. Бывают люди, которые словно рождаются с таким даром: где бы они ни находились, они неизменно приковывают к себе всеобщее внимание. Хоть картины с них пиши, а благородство так и бьет ключом.
Не успел Ци Ифэй предаться дальнейшим восторгам, как заметил отряд Императорской гвардии в бросающихся в глаза красных одеждах, неотступно следовавший за поворотом.
Они приближались!
Судя по качеству ткани на одежде этого человека и по той уверенной поступи, которую простые смертные выработать не способны, вполне возможно, что даже столкнись он с Императорской гвардией лицом к лицу, они отделались бы пара дежурных вопросов и отпустили его.
Но что, если нет?
Руки Ци Ифэя сработали быстрее головы: поддавшись сиюминутному импульсу, он быстро скатился по деревянной горке, отворил заднюю дверь и, втащив внутрь околачивавшегося на пороге Вэнь Цзуя, захлопнул створку и задвинул засов. Все произошло в одно мгновение, не оставляя человеку ни шанса на раздумья. Ци Ифэй и сам испугался — оказывается, он умеет двигаться так быстро.
Сердце колотилось так, будто норовило выпрыгнуть прямо из горла.
Но и адреналина было через край.
Прислонившись спиной к ярко-красной деревянной двери и тяжело дыша, Ци Ифэй попытался унять бешено бьющееся сердце и только тогда сообразил посмотреть, кого же он, черт возьми, спас.
При лунном свете блеснула родинка под глазом — смутно знакомая.
……Десять лет назад……
— Ого, а у тебя родинка под глазом. — Ци Ифэю исполнилось шесть, и он впервые в жизни увидел человека с такой родинкой. Для него, как и ямочки на щеках, это существовало лишь в байках бродячих артистов.
— Р-родинка? А что это такое? — мальчик на его руках закрыл глаза, его лоб пылал, лицо искажала боль, но он все равно продолжал говорить с Ци Ифэем. Он уже очень давно ни с кем не общался и даже временами думал, что вовсе разучился говорить, но теперь оказалось, что нет.
Ци Ифэй на мгновение растерялся и, лишь бы поддержать разговор, выпалил: — Наверное, какая-то удивительная штука? Забыл, кто мне говорил: у тех, у кого есть родинка под глазом, судьба полна лишений, но когда все слезы иссякнут, жизнь наладится.
……Воспоминания закончились……
Это был второй человек с родинкой под глазом на памяти Ци Ифэя, и, судя по его скудному опыту, все обладатели подобной отметины непременно рождались писаными красавцами. Высокий нос, глубоко посаженные глаза, кожа нежнее сала, а голос и манеры — ледяные. Вот только набросок болезненности на лице скрыть было трудно: это была не та хрупкость, что вызывает жалость, а скорее хищный оскал волка и скрытная, подозрительная женственность.
В миру ходили слухи, что когда регент сохранял бесстрастное выражение лица, от него неизменно веяло невероятной глубиной замыслов. Казалось, он и вовсе не собирался скрывать, что в душе не является добрым человеком.
Сегодня это стоило официально подтвердить: слухи не врали.
— Что ты делаешь? — Вэнь Цзуй и сам прекрасно знал, какой зловещий отпечаток на его внешность накладывает его нутро, и раньше ему было на это глубоко наплевать — пусть лучше все вокруг до смерти его боятся. Но сегодня, безо всякой на то причины, он опустил голову и, прикрывшись кашлем, попытался изобразить из себя слабого больного.
Видимо, ночь выдалась слишком темной, а лунный свет — слишком зыбким, но Ци Ифэй и впрямь ему поверил.
— Я тебя спасаю, дурень, неужто не знаешь, как близко подошла Императорская гвардия? — столкнувшись с незнакомцем, Ци Ифэй даже поленился изображать чопорность благородного юноши из знатного рода. Все равно после этой ночи их пути разойдутся, и знать друг друга они не будут. — Никаких талантов, а посреди ночи шляется черт знает где! Уважаю, мужик!
Вэнь Цзуй остолбенело уставился на Ци Ифэя: алые губы, белые зубы, высокий лоб правильной формы, но ярче всего выделялись глаза — живые, проницательные, полные хитринки…
Этот молодой цзюньван из семьи Ци все так же забавен.
Ци Ифэй восторженно подпрыгнул, даже не заметив зловещего блеска в глазах Вэнь Цзуя, — его внимание было приковано к цифрам перед ним, неустанно напоминавшим о приближающемся конце. Обратный отсчет изменился, и число дней увеличилось!
Он наконец-то дождался возвращения уплаченного долга и был готов прослезиться от умиления.
Оплакав свое спасение в глубине души, Ци Ифэй, однако, не забыл предаться странным мыслям: что все-таки означает эта Книга Жизни и Смерти?
Неужели она и впрямь хочет, чтобы он научился нести людям тепло?
Неизвестно откуда набравшись храбрости и поддавшись внезапному порыву, Ци Ифэй протянул руку и слегка задел полу рукава стоявшего перед ним молодого господина — и его продолжительность жизни увеличилась еще на день!
— ???
Он ткнул еще раз, и на сей раз, кажется, угодил прямо в крепкое, мускулистое предплечье — продолжительность жизни снова поползла вверх!
Ци Ифэй: — !!!
Заметив странный взгляд Вэнь Цзуя, Ци Ифэй спохватился и принялся неуклюже исправляться, суетливо заливаясь румянцем и чувствуя себя полным дураком: — Просто… я хотел спросить, есть ли у тебя нынче ночью крыша над головой.
Вэнь Цзуй прищурился и медленно процедил: — Ты хоть знаешь, кто я?
Ци Ифэй честно покачал головой: — Без понятия. Но если ты мне скажешь, разве мы не познакомимся? Мысль казалась немного странной, но факты свидетельствовали о том, что прирост его жизни теснейшим образом связан с этим человеком.
— Ты всегда… со всеми незнакомцами так… — Вэнь Цзуй сделал паузу, словно подыскивая подходящее слово, — …исполнен искренних чувств?
Ци Ифэй и сам понимал, что его чрезмерное гостеприимство выглядит так, будто он либо злоумышленник, либо вор, поэтому он принялся отчаянно махать руками и оправдываться: — Нет-нет-нет, я хороший человек, честно! Я имею в виду… э-э… раз уж судьба свела нас вместе, значит, надо доводить начатое до конца, помогать людям — так помогать до самого заката…
Сам того не желая, он скатился в какую-то бесславную цепочку поговорок.
Вэнь Цзуй сжалился над Ци Ифэем, хотя ему на самом деле безумно хотелось узнать, до каких высот этот глупый паренек доведет свою словесную цепочку: — Я пришел за Фу Ли.
Фу Ли, молодой господин из семьи Фу, чьи предки из поколения в поколение служили чиновниками и славились ученостью, несколько лет назад благодаря собственным талантам сдал столичные экзамены на высшую степень цзиньши и ныне состоял на государственной службе. Он был добрым соседом Ци Ифэя и его закадычным другом детства.
— О-о, ты ищешь Лину? Он, должно быть, еще не спит, я только что слышал, как он бренчит на цинь. — Бес-со-ве-стно фальшиво!
— Лину? — Вэнь Цзуй обратился за просвещением.
— Ну, это детское прозвище Фу Ли. В детстве он вечно болел и выглядел сущим цыпленком. Моя старшая сестра была на несколько лет младше его, но и та могла надрать ему уши. Его отец решил, что к дешевым именам липнет долгая жизнь, и наградил его прозвищем Лину. По мне так лучше бы сразу звали Цыпленком. — Ци Ифэй вывалил столько подробностей в надежде за счет подобных пустяковых сплетен сократить дистанцию между ними. — А у тебя?
— У меня, пожалуй, тоже есть дешевое прозвище, — совершенно спокойно произнес Вэнь Цзуй. — Зовут Злой Дух.
На этом беседа окончательно зашла в тупик.
Не желая признавать поражение, Ци Ифэй перерыл всю свою память, пока не откопал исторический пример: — Если подумать, герцог Лу-вэнь назвал своего законного старшего сына Злым, и души в нем не чаял…
— А потом Сян Чжун убил его и возвел на престол младшего сына Сюя.
— … — Общаться с этим человеком было решительно невозможно, просто беда!
http://bllate.org/book/25452/3034620
Готово:
