— Сень, давай побыстрее, мы тут! Только тебя ждем!
В баре Ци Шэн пошел на голос и увидел, что коллеги уже заняли местечко — их любимый столик у окна.
В половине девятого вечера в баре еще было тихо и спокойно: помимо их компании, здесь находились лишь сотрудники и музыканты, готовившиеся к выступлению.
Tomorrow был одним из многочисленных баров на улице Хохай, совмещавший в себе живую музыку, световые шоу, барное искусство и многое другое. С наступлением ночи доносившиеся оттуда возгласы и музыкальные ритмы оглашали всю улицу Хохай.
— Садись скорее! Вот твой коктейль. — Янь Цзе подвинула бокал к Ци Шэну.
Ци Шэн с улыбкой принял его, сделал небольшой глоток: напиток оказался некрепким, с легкой фруктовой сладостью, а в самом конце едва заметно горчил — как раз для тех, кто не особо умеет пить. Поставив бокал, он еще не успел сгнать с лица улыбку и, жестикулируя руками, произнес Янь Цзе:
— Фруктовый, очень вкусно, спасибо, цзе.
Янь Цзе махнула рукой: да брось ты, какое спасибо.
Все пятеро за столом работали преподавателями в коррекционном центре Минсинь, а редкие посиделки в Tomorrow были одним из немногих развлечений после работы. Ци Шэн не любил шум, но Tomorrow отличался от других мест: это был довольно необычный бар на задней улице, где выступала группа со спокойным стилем исполнения, игравшая в основном расслабляющие песни вроде фолка. Музыка не оглушала, что было вполне приемлемо для Ци Шэна, который из-за немоты обладал повышенной чувствительностью к звукам.
Время было раннее, участники музыкальной группы еще не собрались до конца, а те, кто уже пришел, готовились за кулисами. Закулисной гримерки у них не было, и столик Ци Шэна располагался как раз так, что оттуда было отлично видно всех находившихся внутри.
Всего их было трое. У одного из парней были волосы цвета темного шоколада, не слишком длинные; на нем красовались свободное худи и джинсы с многочисленными дырками и свисающими по краями растрепанными нитками. Две другие девушки были одеты примерно так же и болтали за кулисами, вот только одна сидела неподвижно, а вторая что-то увлеченно рассказывала.
Ци Шэн запомнил их. Он пришел сюда уже в третий раз: парень с каштановыми волосами был гитаристом — он превосходно играл на гитаре, а иногда и подпевал низким, но не хриплым голосом, и песни в его исполнении неизменно казались Ци Шэну наполненными глубоким смыслом. Единственным изъяном было то, что этот парень никогда не улыбался на сцене: с ледяным выражением лица он выглядел так, будто все вокруг задолжали ему по восемьсот юаней. Одна из девушек играла на ударных, другая — на синтезаторе, и в отличие от угрюмого гитариста, они разительно от него отличались: на сцене их рты и глаза лучились, а улыбки почти не сходили с лиц.
— Сень, на что это ты смотришь? — голос Янь Цзе вернул Ци Шэна к действительности.
Он отвел взгляд и указал в сторону закулисной зоны, давая понять, что только что разглядывал людей там.
— А! — догадалась Янь Цзе. — На красавчиков и красавиц смотришь!
Ци Шэн виновато улыбнулся и кивнул.
Янь Цзе одарила его ласковым, сияющим взглядом, словно ребенка, и попутно пододвинула к нему тарелку с картошкой фри:
— Перекуси немного, червячка замори.
Хотя центр Минсинь был учреждением специального образования, работавшие там педагоги не относились к категории людей с ограниченными возможностями — за исключением Ци Шэна, который не мог говорить.
Когда он устраивался на работу, благодаря прекрасному владению языком жестов его приняли в Минсинь преподавателем жестового языка, а наставницей стала как раз Янь Цзе. Она была старше его лет на пятнадцать-шестнадцать и относилась к нему как к младшему брату: с самого первого дня возилась с ним лично, проявляя чуткость и ответственность. Своими успехами Ци Шэн был во многом обязан именно Янь Цзе, и потому он испытывал глубокую благодарность к этой отзывчивой и доброй женщине.
— Цзе, вы тоже поешьте, — Ци Шэн указал на картошку, а затем обвел взглядом остальных, выражая свои мысли простым способом. Преподаватели спецшколы понимали язык жестов, но Ци Шэн, освоивший его уже в осознанном возрасте, старательно упрощал некоторые жесты при общении с близкими людьми.
Янь Цзе весело хмыкнула, прислонившись к сидевшему рядом Линь Гу:
— Я не буду, я худею.
Ци Шэн бросил на нее недоверчивый взгляд, мол, куда тебе еще худеть при такой-то фигуре, на что сидевшая напротив Янь Цзе лишь кивнула:
— Возраст уже не тот, надо себя контролировать.
Ци Шэну оставалось только кивнуть: в сорок с лишним лет следить за жирами и сахаром и впрямь было полезно. Тогда он перевел взгляд на сидевшего рядом Линь Гу и увидел, как тот затряс головой, словно погремушка, сглотнул слюну и с абсолютной решимостью произнес:
— Ладно-ладно, я тоже худею. Я тут недавно на восемь фунтов поправился, в штаны уже не влажу. Если так пойдет дальше, придется новые покупать, а денег нет.
Ци Шэн на мгновение замер, на его губах заиграла беспомощная улыбка, и он взял одну палочку картошки фри.
Закуски в баре не шли ни в какое сравнение с уличной едой по части аутентичности, но он не был привередлив и обычно ел все подряд, одновременно перекидываясь репликами с двумя сидевшими рядом коллегами.
То он улыбался, то хмурился, то выражал легкое удивление — за какие-то полминуты на его лице сменилось немыслимое количество эмоций. Сидевшие рядом коллеги не отличались столь богатой мимикой, но по тону их голосов было понятно, что беседа доставляет им удовольствие.
Ци Шэн лишь со временем осознал, как важна мимика. До десяти лет его мир был звучным, ничем не отличаясь от мира других детей, и поначалу, лишившись голоса, он никак не мог к этому привыкнуть.
Поначалу он думал, что достаточно выучить язык жестов, чтобы общаться с окружающими, но вскоре понял, сколь важна мимика. Жесты лишены эмоций, и чтобы немой человек мог точнее донести свои мысли до собеседника, без выражения лица было не обойтись — в этом заключалось его преимущество перед теми, кто родился глухонемым.
И вот взрослый парень снова стал вести себя точь-в-точь как в детстве до десяти лет. Он выставлял эмоции напоказ, как ребенок: радовался — улыбался, огорчался — хмурился, превратившись в человека с удивительно живой мимикой. Но стоило ему замолчать, как он погружался в тишину, умиротворенный и спокойный, словно перенесись в какое-то иное измерение.
Участники музыкальной группы постепенно подтягивались, и стоило последним двоим добраться до гримерки, как вся пятерка, переодевшись, поднялась на сцену.
Бар Tomorrow отличался от других одной особенностью: пока в зале были посетители, сколько бы ни было времени, музыканты неизменно выходили на сцену.
Ци Шэн отложил картошку, вытер руки салфеткой и со всем вниманием уставился на сцену. Разноцветные лучи света шарили из стороны в сторону, генератор мыльных пузырей выплевывал прозрачные шары, которые медленно поднимались вверх; часть из них оседала на столиках вблизи сцены и тут же лопалась, разбрызгивая мыльную воду.
В самом центре сцены расположился вокалист, устроившийся на высоком барном стуле с микрофоном в руках. По бокам от него стояли гитарист и бас-гитарист, а позади — две девушки: одна за ударной установкой, другая за синтезатором.
В отличие от ярких нарядов большинства сценических артистов, их одежда словно делала упор на удобство: заурядные худи и джинсы, сочетающие комфорт с легким налетом моды — вроде джинсов гитариста, усыпанных дырами, словно пещера паучихи.
Зазвучала музыка, сошлись лучи прожекторов, началось выступление.
Ци Шэн не мог судить, были ли выступающие профессионалами и каков их уровень, но ему просто нравились и мелодия, и песня.
Когда я увидел тебя впервые,
Не стихал легкий ветер,
Листья трепетали, очерчивая твой силуэт.
Ты появилась рядом,
Принеся с собой весенний аромат.
Закрыв глаза, я чувствую это сердцем.
Мне не побежать вслед за далеким закатом,
Мне не мчаться на крыльях ветра, обретя свободу.
Но пылающее сердце
У нас с тобой абсолютно одинаковое.
...
Ци Шэн слушал эту песню уже во второй раз, она явно была собственного сочинения ребят. Прекрасная мелодия, неторопливый ритм и неторопливый голос вокалиста окутывали слушателя, словно мягкое облако. И хотя истинный смысл текста оставался до конца неясным, это ничуть не мешало наслаждаться моментом.
В этой мягкой, струящейся, словно ручей, атмосфере подал голос гитарист, и внимание Ци Шэна мгновенно приковало к нему. Как и в предыдущие разы, он стоял на сцене с неизменно отрешенным выражением лица, без зрительного контакта со зрителем; во время пения двигались лишь его губы, напоминая автопроигрыватель, в который кто-то загрузил текст, а он просто воспроизводил его наружу.
И тем не менее, что удивительно, в его голосе Ци Шэн уловил иные нотки — в них слышалось то ли сожаление, то ли легкая тоска.
Человек, лишенный дала речи, в ту минуту подумал, что голос — это самое удивительное чудо на свете. Он закрыл глаза, прислушиваясь к пению гитариста со сцены, и ему показалось, будто тот улыбался, а улыбнувшись, снова погружался в задумчивость, размышляя о чем-то своем. Все эти фантазии рождались благодаря одному лишь звуку.
Песня смолкла, и по привычке Ци Шэн мысленно захотел крикнуть браво, но стоило ему приоткрыть рот, как из него не вырвалось ни звука. Ему оставалось лишь горько улыбнуться, а рука под столом молча аплодировала музыкантам.
Впрочем, сожалеть было не о чем: то, что он не мог выразить сам, и те смыслы, которые не мог донести до других, всегда найдут того, кто сможет высказать их за него. Сидевшие рядом Янь Цзе и Линь Гу не скупясь на похвалы, вовсю махали руками и восторженно улюлюкали артистам.
http://bllate.org/book/25550/3048048
Готово:
