Эта внезапная шутка, прозвучавшая с оттенком неожиданной близости, заставила Сяо Ли замереть на мгновение.
Он посмотрел на бледную улыбку, застывшую на лице Цзинь Тана, и его сердце словно кольнуло тонкой иглой — не больно, но внутри разлилась тупая, щемящая тягость.
Взять жену, завести детей? Он никогда об этом не думал.
Если бы в тот год Прежний император не вытащил его из гущи сражения, не оказал бы ему доверие, не пожаловал военную власть и не настоял вопреки всеобщим возражениям на даровании ему титула Равного по титулу князя-соправителя, он, Сяо Ли, давным-давно сгнил бы безымянной костью в диких землях Северной Границы. Разве был бы он тем, кто он есть сегодня?
Милость Прежнего императора для него равна второму рождению. Защищать Великую Чжао, служить родине — разве это не единственное, чему он решил посвятить остаток своих дней?
И теперь эта ответственность за защиту обрела вполне конкретные черты — она воплотилась прямо здесь, перед ним, в единственном кровном потомке Прежнего императора.
Видя, что Цзинь Тан всё еще способен шутить с ним, и понимая, что это легкомыслие — лишь напускное, Сяо Ли всё же почувствовал, как туго натянутая струна в его сердце слегка ослабла.
Если тот может шутить, значит, его разум ясен, а дух еще не окончательно сломлен болезнью. Пока человек в сознании, есть надежда. Он непременно приложит все усилия, отыщет по всему миру прославленных лекарей и чудесные лекарства, но обязательно найдет способ исцелить Цзинь Тана.
— Ваше Величество изволит шутить, — Сяо Ли подавил бушующие в груди эмоции. — Разделять заботы страны — долг вашего покорного слуги. У меня самого и в мыслях не было заводить семью, однако... должность регента — дело чрезвычайной важности, Ваше Величество...
— Именно потому, что это дело чрезвычайной важности, Я и должен передать ее тому, кому доверяю, — перебил его Цзинь Тан. — Я верю в способности дяди Ван, и верю в его преданность. В этом вопросе Мое решение окончательно.
Не давая Сяо Ли возможности отказаться снова, Цзинь Тан перевел взгляд на Ван Чжуна, который почтительно стоял неподалеку с опущенными руками. Его голос был слаб, но в нем звучала непреклонная императорская воля:
— Ван Чжун.
— Старый слуга здесь, — Ван Чжун тут же шагнул вперед и почтительно склонил голову.
— Передай Мою волю: сегодня во второй половине дня созвать всех столичных чиновника пятого ранга и выше на утренний совет в Зал Тайцзи, — чеканя каждое слово, отдал распоряжение Цзинь Тан. — Я лично объявлю о назначении Сюань-вана регентом, ведающим всеми государственными делами.
— Слушаюсь, Ваше Величество, — без малейших колебаний отозвался Ван Чжун.
Взгляд Цзинь Тана вновь обратился к Сяо Ли. На дне этих глаз, помимо бремени переданной власти, промелькнул едва заметный холодный блеск:
— Как раз воспользуюсь этой возможностью, чтобы лично посмотреть, у кого из приближенных за те дни, что Я болел, слишком сильно разыгралось воображение или появились недозволенные мысли.
Система еще не вернулась, и это была редкая для Цзинь Тана возможность взять ситуацию под собственный контроль.
Тех скрытых лазутчиков нужно было выявить, лично восседая там и опираясь на те волнения в правительственных кругах, которые неизбежно вызовет назначение регента. Тех, кого удастся вырвать с корнем, он уничтожит без малейшего колебания.
Сяо Ли мгновенно уловил истинный смысл слов Цзинь Тана.
Глядя на молодого императора, который казался столь хрупким, но обладал поистине несгибаемой волей, Сяо Ли чувствовал, как в его сердце переплетаются глубокое уважение и щемящая жалость.
— Я понимаю, — глухо отозвался Сяо Ли, не имея никаких возражений. Единственное, что по-прежнему тревожило его — это здоровье Цзинь Тана. — Но утренний совет затянется, а Ваше Величество лишь недавно оправились от недуга, боюсь, тело не выдержит. Если вдруг...
— Ничего страшного, — Цзинь Тан пренебрежительно махнул рукой, очевидно, всё давно продумав. — Это всего лишь объявление указа, много времени не зайдет. Я не стану надевать тяжелые парадные одежды, не надену давящую императорскую корону — приду в этой самой повседневной одежде, сяду за опущенный занавес. Я просто появлюсь там, скажу пару слов, от этого не устанешь.
Цзинь Тан слегка склонил голову, глядя за пределы внутреннего двора. Его взгляд, казалось, пронзил многослойные дворцовые стены и устремился к Залу Тайцзи, олицетворявшему центр всей полноты власти. Голос его звучал так тихо, будто он говорил сам с собой:
— К тому же, на некоторые сцены и на некоторых людей Мне нужно взглянуть собственными глазами и услышать их собственными ушами, только тогда Я смогу быть спокоен.
Раз уж Система в самый момент привязки заявила ему, что отныне он — Цзинь Тан, император Великой Чжао, значит, он и будет Цзинь Таном, императором Великой Чжао.
Тогда он вовсе не давал Системе никаких обещаний о том, что собирается быть императором, который послушно следует ее приказам.
Цзинь Тан больше не испытывал прежнего страха и беспомощности, как в первые дни своего появления здесь.
Сяо Ли вглядывался в очертания профиля Цзинь Тана, казавшегося почти прозрачным в лучах заходящего солнца. В этом хрупком теле таилась воля, бесконечно далекая от его болезненной внешности.
Больше он не пытался отговаривать юношу, а лишь произнес тяжелое, весомое обещание:
— Я распоряжусь насчет охраны дворца и церемониала, чтобы Ваше Величество не растратили лишних сил.
Цзинь Тан отвел взгляд, посмотрел на Сяо Ли и слегка кивнул. Легкая, еле заметная улыбка на его губах стала чуть более искренней, неся в себе очевидное доверие:
— Раз дядя Ван здесь, я, разумеется, спокоен.
Солнце постепенно клонилось к закату, вытягивая тени ветвей бегонии.
Аромат цветов все так же густо висел в воздухе, но теперь между ними двумя царила не просто расслабленная тишина — к ней примешалось куда большее взаимопонимание.
Ван Чжун тихонько удалился, чтобы заняться подготовкой к оглашению императорской воли.
Во дворе остались лишь государь и его вассал, вполголоса обсуждая возможные осложнения на грядущем дневном утреннем совете и способы противодействия им.
Большую часть времени говорил Цзинь Тан. Пусть его сил еще недоставало, мыслил он четко, а рассуждения отличались железной логикой — очевидно, он обдумывал всё это уже давно.
Сяо Ли слушал со сосредоточенным вниманием, изредка добавляя ключевые реплики или же, опираясь на свой многолетний жизненный опыт, указывал на те детали, которые могли ускользнуть от внимания.
Приставленные издали евнухи и слуги видели лишь то, как под сенью бегоний юный император полулежит на кушетке, а облаченный в фиолетовые одежды царственный дядя сидит рядом; один говорит тихо и плавно, другой слушает, наклонив голову, и вся эта сцена преисполнена необычайной, умиротворяющей гармонии. Заходящее солнце покрывало их фигуры слоем мягкого золота, а опавшие лепестки безмолвно кружились в воздухе, напоминая застывшую живописную картину.
И только сам Цзинь Тан знал, что его нынешняя ясность ума и относительная бодрость — лишь краткая, бесценная передышка перед надвигающейся бурей.
Мрачная тень Системы по-прежнему нависала над ним, и никто не знал, когда она вновь вернется, принеся с собой еще более суровые наказания.
Сердце в груди билось вовсе не так ровно, как казалось со стороны. Каждое сокращение отзывалось скрытой тревогой перед неведомым наказанием, помноженной на удесятеренную ценность той с трудом доставшейся ему возможности самостоятельно принимать решения, которая была у него прямо сейчас.
Но Цзинь Тан больше не был так напуган и беспомощен, как в первые дни после перемещения.
После полудня. Зал Тайцзи.
По сравнению с обычными торжественными и важными утренними советами, царившая сегодня в зале атмосфера казалась несколько странной.
Слухи о том, что император уже долгое вне поля зрения правителя и прикован к постели, давно ходили повсюду, и этот внезапный созыв, к тому же объявленный в такой спешке, невольно заставлял сановников строить различные догадки. За опущенными долу взглядами лихорадочно роились самые разные мысли.
Высокий императорский трон пустовал. Перед ним установили густую завесу из жемчуга: нити висели низко, перебирая бесчисленные круглые жемчужины, которые под сиянием свечей и дневного света, струящегося сквозь высокие окна, отливали мягким, но отстраненным сиянием.
За занавесом смутно угадывалась худая фигура в белых повседневных одеждах, слегка прислонившаяся к специально заготовленным мягким подушкам на троне. Поза выдавала предельную усталость.
Император не надел ни драконью робу шафранного цвета, ни тяжелую корону с жемчужными нитями. В глазах приверженцев строжайшего этикета этот необычный шаг сам по себе служил недобрым знаком: то ли болезнь действительно зашла так далеко, что государь не в силах вынести парадное облачение, то ли за этим крылся глубокий подтекст, что лишь усиливало гнетущее предчувствие надвигающейся бури. В зале царила мертвая тишина — чиновники невольно даже приглушили дыхание.
Сюань-ван Сяо Ли в княжеских одеждах стоял у подножия императорского помоста, впереди всех ста чиновников. Его фигура была прямой, как сосна, лицо — суровым и холодным, взгляд устремлен вперед. Исходящая от него естественная аура суровости и величия полководца с границ заставляла многих чиновников с блуждающими мыслями непроизвольно опустить головы.
Ван Чжун встал сбоку от жемчужной завесы и высоким тонким голосом провозгласил:
— Есть воля Вашего Величества! Подданные могут подняться!
Раздался шуршащий шорох трения одежд — чиновники поднялись с колен и выстроились по обе стороны в соответствии со своими рангами.
Бесчисленные взгляды — полные тревоги, испытующие, недоверчивые или расчетливые, явные и тайные, словно перекрещивающаяся сеть, — устремились на опущенную жемчужную завесу и на непоколебимую, подобно горе, фигуру Сюань-вана, застывшую перед ней.
Из-за жемчужной завесы донеслось несколько глухих кашлей — было очевидно, что император по-прежнему очень слаб.
Затем посчитался голос Цзинь Тана — он явно пытался говорить громче, но всё равно звучал гораздо глуше и хриплее, чем обычно:
— Я... хвораю уже долгое время, силами ослаб, и не в силах должным образом заниматься государственными делами. Однако дела правления не могут оставаться заброшенными ни на день.
Речь Цзинь Тана текла неспешно, каждое слово давалось ему с явным трудом.
— Сюань-ван Сяо Ли — побратим Прежнего императора, Мой дядя Ван. Он обладает выдающимися талантами в гражданском и военном деле, имеет великие заслуги и неизменно предан государству. Ныне, в пору Мого нездоровья, Я жалую ему титул регента Великой Чжао, ведающего всеми государственными делами. Все важнейшие военные и государственные вопросы отныне решает он. Приближенные должны видеть в регенте Мя самого.
Едва слова затихли, в огромном зале воцарилась минутная мертвая тишина.
А следом последовала самая разнообразная реакция.
Часть пожилых сановников из числа опытных и преданных престолу вельмож — вроде тех старых министров с поседевшими волосами и бородами — обменялись тревожными взглядами, нахмурив брови.
Возможно, они были обеспокоены состоянием здоровья императора и опасались передачи столь огромной власти в чужие руки, но раз уж сам государь лично объявил об этом из-за жемчужной завесы, а Сюань-ван Сяо Ли по своим способностям, авторитету и связи с Прежним императором и впрямь был на данный момент самым подходящим, если не единственным способным удержать ситуацию человеком...
После краткого колебания и взвешивания всех за и против, они первыми согнули спины и глухо произнесли:
— Мы повинуемся воле Вашего Величества! Мудрое решение, Ваше Величество!
Остальные же сохранили самые разные выражения лиц.
Кто-то смотрел на происходящее с недоверием и испугом, бегая глазами и мысленно пытаясь угадать, насколько далеко зашла болезнь того, кто сидит на драконьем троне, и не означает ли этот шаг скорую смену верховной власти.
Кто-то бросал сложные взгляды то на расплывчатую фигуру за жемчужной завесой, то на внушающего страх Сюань-вана у подножия трона, лихорадочно соображая, куда подует ветер при дворе и каков теперь их собственный путь.
На лицах же нескольких человек непроизвольно проступило явное или скрытое недовольство и упрямство.
Один из цензоров, известный своей прямотой — или, скорее, упрямством, — шевельнул губами, его лицо побагровело, и он, казалось, уже собрался сделать шаг вперед, но проворный коллега рядом вовремя ухватил его за рукав и остановил свирепым взглядом. Разве ты не видишь этого демона в лице Сюань-вана? Разве не чувствуешь непоколебимую решимость Его Величества?
Цзинь Тан сидел за занавесом, ощущая, как из глубин тела накатывают волны слабости и головокружения. Ему пришлось опереться о мягкие подушки еще сильнее.
Хотя из-за жемчужной завесы обзор был нечетким, все эти мелкие волнения внизу, различные выражения лиц и невысказанные намерения отчетливо проступали сквозь промежутки между жемчужинами и представали перед его на редкость ясным взором.
Цзинь Тан не выдал себя ни единым движением, лишь тщательно запечатлевая в памяти каждого, кто выказал недовольство или замышлял недоброе.
Сяо Ли впитал взглядом реакцию всех присутствующих. Он шагнул вперед, повернулся лицом к чиновникам, и его взгляд, острый словно молния, медленно скользнул по рядам. Он молчал, но эта безмолвная, давящая аура мгновенно заставила стихнуть шумные перешептывания в зале.
http://bllate.org/book/25563/3049473
Готово:
