Император никогда бы не подумал, что родной брат возьмет и силой наградит его поцелуем. Совершенно сбитый с толку этим неожиданным проявлением чувств и еще не до конца осознав смысл сказанных слов, он в полном замешательстве повернулся и пошел к выходу. У дверей он, кажется, столкнулся с кем-то, но, совершенно не обратив внимания на то, кто это был, поспешно ударился в бега.
Человек у входа тоже не стал заходить в комнату и молча удалился.
Вернувшись в отведенные ему покои, он увидел, как оттуда выходит точно такой же с виду человек.
— Ученик, что с тобой? Разве не ты просил позволения войти вместе с Жуй-ваном, а сам собирался под личиной моего лица ухаживать за ним? Почему ты так быстро вернулся?
В этот момент Чжоу Цянь был бесконечно благодарен маске на своем лице: мастер никак не мог разглядеть его истинных эмоций. Собравшись с силами и стараясь держать себя в руках, он произнес:
— Раны Жуй-вана снова открылись, а я не справляюсь. Мастер, сходите взглянуть, прошу вас.
— Снова открылись? — Тянь Жуйи и впрямь не заметил ничего странного в поведении ученика. Раны Жуй-вана в этот раз располагались слишком близко друг к другу, и нет ничего удивительного, что парень не решался подступиться к перевязке. — И чего этот ван никак не угомонится, неужели ему собственное плечо больше не нужно? — ворчливо проговорил он, принимаясь шарить в поисках аптечки. — Ладно, побудь пока здесь, а как закончу с перевязкой, сможешь вернуться.
Чжоу Цянь кивнул и шагнул во внутренние комнаты. На сердце было тяжело, оно ныло и сжималось от глухой боли, грозя разорваться пополам. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором неизменно вставало холодное лицо Жуй-вана.
Он помнил их первую встречу в Усадьбе Падающего Снега, где тот позволил себе вольности по отношению к нему. Потом была Цзуйсяньлоу, куда он отправился выведать нужные сведения, и Жуй-ван, который тоже оказался там. Ван тогда наотрез потребовал, чтобы Юйтань развлекал его, а когда Юйтань испуганно отказался и попытался заступиться за себя перед высоким гостем, Жуй-ван лишь посмотрел на него, лукаво сощурив глаза, и ласково назвал Цянь-эр.
Позднее эти бесстыдные шуточки, казалось, стали для Жуй-вана второй натурой: он вечно лип к нему с ухмылкой, нарываясь на неприятности, и любил поддеть крепким словцем. Но вместе с тем он был добр к нему — самой настоящей, искренней добротой. Раз за разом он подгадывал время, чтобы прийти на тренировочную арену и понаблюдать за его поединками. В тот день, когда Чжоу Цянь показал выдающиеся результаты, ван приказал слугам скупить все сладости на Западной улице и раздать их каждому присутствующему, а каждому встречному с гордостью заявлял: «Видали? Хорош ли мой Цянь-эр?»
Он заслонил его собой от стрелы, проложил для него дорогу наверх, сам же был исполосован ранами, а потом со смехом глядел на него, указывая на толпу зевак, которые еще мгновение назад поливали его грязью:
— Помнишь? Я же говорил: я сделаю так, что ты в мгновение ока станешь новым богом войны — и по всеобщей любви, и по силе. Пусть сейчас всё выполнено лишь наполовину, но посмотри вокруг, Чжоу Цянь: они кричат твое имя и ликуют. Разве ты не рад?
Но разве всё это имело хоть какое-то значение?
Пока он от всего сердца добивался его расположения, этот человек продолжал бегать в Наньфэнъюань, его тело по-прежнему храпило следы чужих ласк, он открыто флиртовался с начальником Теневых стражей и вел себя до того бесстыдно, что едва они успели познакомиться, как он сам притащил его в постель и охотно раздвинул ноги, позволяя овладеть собой. И даже те два ранения, которые тронули его сильнее всего… Ведь совсем недавно он собственными ушами слыша。《л от него другие слова, обращенные к иному человеку: «Всего на моем теле триста двадцать семь ран, четырнадцать раз я находился на волосок от гибели, дважды балансировал на краю смерти — и каждая из них была получена ради тебя».
Чжоу Цянь горько усмехнулся:
— Ха, так всё, что ты делал, было лишь ради него, да?
Его пальцы судорожно впились в угол стола. Чем сильнее он предавался воспоминаниям, тем невыносимее становилась боль в груди, и когда в ладонях наконец вспыхнуло ощущение жжения, кусок деревянной столешницы уже оказался оторван с мясом.
Тянь Жуйи, едва сорвав повязку с плеча Фу Хэсиня, пришел в ярость. Во время перевязки он действовал нарочито грубо, словно из мести, и даже не думал останавливаться, видя, как Фу Хэсинь морщится от боли. Продолжая накладывать бинты, старик отчитывал его:
— Если тебе эта рука больше не нужна, так и скажи старику прямо, избавь меня от необходимости возиться с тобой снова и относитесь к делу бережнее! Даже если я не устал, переводить лекарства на тебя — просто пустая трата!
Фу Хэсинь прекрасно понимал, что виноват сам, поэтому лишь молча сцепил зубы, терпел боль и слушал упреки.
Поворчав и выпустив пар еще добрых несколько минут, старик наконец немного успокоился, дал последние наставления относительно ухода и велел ему ложиться спать.
Изначально спать Фу Хэсиню совсем не хотелось, но, видимо, день выдался настолько изнурительным, что едва его голова коснулась подушки, как он тут же провалился в сон. Проснулся он уже на следующее утро. Тянь Жуйи, как обычно, заглянул осмотреть рану, проследил, чтобы он выпил лекарство, после чего помог ему немного походить по двору.
Тянуться такие однообразные и пресные дни стали невыносимо. Отсчитывая время с замиранием сердца, Фу Хэсинь кое-как продержался восемь дней. За этот недолгий срок он успел уяснить: место, куда его заточили, охранялось строжайшим образом, а судя по словам стражи, без прямого дозволения Императора к нему не пускали ни единой живой души.
Из прежнего окружения рядом с ним остался лишь старый Тянь да служанка Вэй Юнь — та самая девочка, что когда-то обожгла руки подносом с лекарством. Именно тогда Фу Хэсинь узнал, что она и есть та самая дворцовая служанка, которую ему прислал Император. Неудивительно, что Фугуй и остальные делали такие лица, когда он оставил её прислуживать в своих покоях: банда местных сплетников наверняка домыслила всё за него, решив, что раз девчонку пожаловал сам государь, он непременно должен относиться к ней с особым трепетом.
Фу Хэсинь мысленно вздыхал: какое же это чудовищное недоразумение! Знал бы он заранее — сплавил бы её в задние покои или выдал замуж с приличным приданым. Впрочем, Вэй Юнь и правда оказалась на редкость понятливой. Заметив, что хозяин не жалует её обществом, она не только исправно справлялась со своими обязанностями, но и старалась вовсе не попадаться на глаза: подавая чай и еду, двигалась неслышно, не издавая ни звука.
Будучи человеком современного склада ума, Фу Хэсинь не мог с чистой совестью и полным спокойствием принимать подобное усердие. Даже осознавая, что она наверняка подслащенный шпион Императора и терять бдительность нельзя, он продолжал относиться к ней ровно так же, как и в княжеской резиденции: где положено — проявлял заботу, где нужно — держал дистанцию. Каково же было его удивление, когда он с изумлением обнаружил, что его почти исчерпанный до однозначных чисел Очки Флирта вдруг начали медленно ползти вверх со скоростью целых 0,1 в день.
Система 12315 пояснила:
— Вэй Юнь питает к тебе некоторые чувства, пусть и неглубокие, но поскольку ты отвечаешь ей взаимностью, система начисляет очки флирта.
Это доказывает, что твой образ ветреного гуна не рушится!
Фу Хэсинь мысленно задохнулся:
— ...Когда это я успел ответить ей взаимностью?!
12315 парировала:
— Ты всегда был с ней любезен, узнав, что она лазутчица, ни разу на нее не прикрикнул. Когда она заносит еду, ты подхватываешь тяжелый поднос, да и вообще каждый день напоминаешь вовремя мазать ожоги...
— Разве я не делал то, что на моем месте сделал бы любой нормальный человек?
Система лишь развела руками.
Фу Хэсиню оставалось только горько усмехнуться.
Пришлось переключить всё внимание на другого живого обитателя двора — Тянь Жуйи. После того как старик менял ему повязки и заставлял пить горькие отвары, Фу Хэсинь неизменно заводил с ним беседы.
Тянь Жуйи никогда не отказывался разговаривать, вот только темы их бесед неизменно принимали странный оборот: с чего бы они ни начинали разговор, в конце концов всё неизменно сводилось к его прошлому с Императором. Фу Хэсинь не видел в этом особого секрета: раз старику так интересно, почему бы и не рассказать — в конце концов, это ведь не его личная история. Правда, стоило дойти до середины рассказа, как Тянь Жуйи обязательно ронял чашку или оставлял трещины на углах очередного стола.
После чего с невозмутимым видом пояснял, что это он так возмущен несправедливостью:
— Разве этот человек хоть капли стоит подобных жертв с вашей стороны?
Фу Хэсинь и сам бы с радостью поддержал критику, но прекрасно помнил, что стены двора усыпаны людьми Императора. Как бы сильно ему ни претила эта роль, приходилось отвечать старому лекарю:
— Что бы ни случилось, он всё же мой старший брат, император.
Как-то раз Тянь Жуйи вдруг бросил:
— А что насчет Чжоу Цяня?
Услышав это имя, Фу Хэсинь насторожился. Вопрос был ключевым: Тянь Жуйи приходился Чжоу Цяню учителем, и всё сказанное сейчас о молодом воине почти наверняка дойдет до адресата. Покрутив в пальцах чашку и немного поразмыслив, Фу Хэсинь неторопливо произнес:
— Чжоу Цянь — исключительно одаренный юноша, истинная опора и оплот государства в будущем.
Тянь Жуйи прищурился:
— И это всё? Такая у вас ему оценка? Кем он приходится вам в сердце?
Кем приходится?
Его объектом для сексуальных фантазий? Фу Хэсинь тут же стер из головы эту непотребную мысль и продолжил с предельной серьезностью:
— Пусть господин Тянь не судит по моим обычным шуточкам и фривольному поведению. На самом деле в моем сердце он занимает такое же место, как и вы, учитель.
Едва эти слова сорвались с губ, на только что замененном столе снова треснул угол.
После того разговора Тянь Жуйи несколько дней избегал общения с ним и даже во время смены повязок не проронил ни единого слова.
Фу Хэсинь ломал голову над тем, чем же так обидел старика, и всё собирался выкроить момент, чтобы извиниться, спросить, не сморозил ли какой глупости, и попросить не принимать всё близко к сердцу.
Но тут явился Император.
Он пришел на несколько дней позже, чем ожидалось, однако выглядел гораздо более изможденным, чем представлялось Фу Хэсиню.
Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Во взгляде Фу Хэсиня по-прежнему плескался знойный огонек, тогда как Император, видимо припомнив их недавний поцелуй, отвел глаза в сторону.
— Смотрю, брату живется неплохо.
Сидящий на кровати Фу Хэсинь отозвался:
— Разумеется. Здесь и кормят, и поят, а господин Тянь окружил меня заботой — грех жаловаться. А вот Ваше Величество выглядите из рук вон плохо.
Император холодно хмыкнул:
— Разве причиной моего состояния не стал мой дорогой братец?
Всё из-за того поцелуя?
У Фу Хэсиня едва не сорвался с языка этот вопрос, но он вовремя прикусил язык. Конечно, поцелуй от родного брата мог изрядно озадачить императора, но вряд ли довел бы его до такого нервного истощения. Скорее всего, дело было в другом: аренда Жуй-вана взбудоражила его сторонников, те давили на правителя со всех сторон, требуя ответа, и государю приходилось одновременно разгребать государственные дела и отбиваться от назойливых просителей, а по ночам в одиночестве наедине с собой мысли о греховной связи с братом доводили его до ручки — отсюда и этот осунувшийся вид. А он-то, напротив, нарочно растревожил его, используя как живой материал для набора очков флирта.
Взвесив всё в уме, Фу Хэсинь быстро сообразил, как себя вести, и с легкой усмешкой ответил:
— С чего бы это по милости вашего покорного слуги? Разве не об этом Ваше Величество так усердно молили? Раз уж у вас хватило смелости сделать шаг, неужели не хватит духу испить чашу до дна?— Ты! — Он столько лет пробыл Императором, его авторитет был непререкаем. Раньше, что бы он ни сказал, Жуй-ван всегда безоговорочно поддерживал его, и в тронном зале никто не смел идти против него поперек. Но стоило Жуй-вана посадить под домашний арест, как сначала заволновалась партия Жуй-вана, а следом за ней начали вставлять палки в колеса и те, кто недолюбливал Жуй-вана. Стоило начаться утреннему докладу, как всё превращалось в галдеж, где его просто игнорировали. Впрочем, как и говорил Бай Юй, раз он посмел так поступить, у него хватит сил держать баланс, вот только сил на это уходило чуть больше.
Только он никак не ожидал, что собственный младший брат будет питать к нему такие чувства и даже выкинет подобное. Из-за этого последние несколько дней, стоило ему закрыть глаза, перед ним вставало укрупненное лицо младшего брата и этот жуткий поцелуй. Он несколько дней толком не спал и в конце концов решил навестить этого дерзкого брата, посмевшего пойти против воли Небес. Но он никак не ожидал, что брат, который обычно всегда во всем с ним соглашался, заговорит с ним в таком тоне. Накопленная за несколько дней злость вмиг ударила в голову, и он резко вскочил: — Да ты не боишься, что прямо сейчас я убью тебя!
Фу Хэсинь лениво приподнял веки: — Раз уж твой покорный слуга вошел сюда, то и не надеялся выйти живым.
— Ты!
Фу Хэсинь отвернулся и больше не смотрел на него: — Столько лет прошло, твой покорный слуга устал. Если Вашему Величеству хочется моей смерти, сделай это побыстрее, нечего разводить сопли, словно баба, устроившая ссоку со своим мужиком, — смотреть противно!
— Ты… — Император сейчас и вправду был донельзя рассержен, он покраснел и с полминуты тыкал в него пальцем, но так и не смог выдавить из себя ничего чнятного, зато позабавил Фу Хэсиня, который тут же расхохотался.
— Что же Ваше Величество хотел сказать?
Император и правда уже выплеснул гнев, разгневанно опустился на стул и с ходу выпалил: — А у Жуй-вана, оказывается, душонка тоже с мизинец. Когда это я говорил, что заберу твою жизнь? Всего-то посадил под арест, а заговорил так ядовито, где хоть капля прежнего достоинства!
— О? Каким же твой покорный слуга был раньше и с каких пор, с какой стати превратился в того самого исполненного достоинства Жуй-вана из уст Вашего Величества? Другие могут не знать, но неужели даже Ваше Величество забыл?
Император мгновенно онемел.
В памяти внезапно всплыл образ того прямолинейного юноши с дерзкой улыбкой на губах, который при любом неудовольствии тут же отпускал колкости, а его крылатые фразы разили наповал так, что противник не мог вымолвить и слова. Позже, после кое-каких событий, улыбок у юноши становилось всё меньше, а произносимые им фразы — всё короче, так что в конце концов он сам уверовал, будто Бай Юй изначально и должен быть таким.
Среди его наложниц и приближенных министров те, кого он любил больше всех, неизменно отличались открытым и живым нравом.
Он невольно снова вспомнил тот поцелуй, которым Бай Юй наградил его, и лицо Императора сделалось еще мрачнее.
Увидев это, Фу Хэсинь решил, что пиковая точка раздражения достигнута, и поманил Императора пальцем.
Император не понял, к чему это, но все же придвинулся ближе. Рука Бай Юй вдруг поднялась и мягко легла ему на виски: — Здесь болит?
Император снова замер.
В тусклой дымке перед глазами промелькнул тот еще не доросший до его плеча Бай Юй, который, встав на табурет высотой в половину его роста, тянулся руками через спинку стула и прикладывал ладони ему по бокам головы: — Императорский брат, у тебя здесь не болит?
Сердце судорожно сжалось. Император быстро схватил Бай Юй за руку, пытаясь оттащить ее от своего лба, но силы их были неравны: если Бай Юй не хотел уступать, сдвинуть его руку не было никакой возможности. Во время борьбы его палец случайно задел что-то, он поднял глаза и увидел на руке Бай Юй длинный штем, вившийся от тыльной стороны ладони глубоко под рукав. Шрам уже сильно побелел, но по нынешнему его виду все еще можно было смутно представить всю жуткость только что полученной раны.
В голове невольно снова всплыли слова, сказанные Бай Юем: На моем теле ровно триста двадцать семь ран, четырнадцать раз я едва не получил смертельный удар в уязвимые точки, дважды оказывался на краю гибели, и каждая до единой раны была получена ради тебя.
И пока он пребывал в оцепенении, рука Жуй-вана уже довольно долго массировала ему голову. Неизвестно, где тот обучился этому искусству, но голова, которая только что пульсировала от боли и казалась тяжелой, заметно посвежела. Вдобавок от Жуй-вана исходил тот самый уникальный аромат благовоний — немного горький, очень холодный, но при этом дарящий какое-то удивительное умиротворение. Точь-в-точь взрослый Жуй-ван собственной персоной: строгий и холодный, но каждый знает, что где бы ни находился Жуй-ван, пока он рядом, беды не случится. И пусть в глубине души он столько лет ненавидел его, было невозможно отрицать: рядом с Жуй-ваном по-прежнему оставалось то самое место, где он чувствовал себя безопаснее всего.
Сейчас, наслаждаясь массажем Жуй-вана и вдыхая знакомый горьковатый аромат, он почувствовал, как веки начинают неумолимо тяжелеть.
— Отдохни немного, — произнес Фу Хэсинь и, уложив задремавшего и сонного Императора себе на колени, продолжил массировать ему голову. — Все заботы при дворе оставь своим людям, тебе сейчас нужно просто хорошенько выспаться.
Неизвестно, расслышал ли его Император, но стоило ему с закрытыми глазами приникнуть к его коленям, как тело тут же обмякло.
Фу Хэсинь спросил у 12315: — Он ведь и правда заснул?
После того случая, когда Император подменил его нефритовую подвеску, у него развилась психологическая травма.Поскольку он проявил небывалое усердие, стараясь покорить Императора, система 12315 на этот раз проявила невиданную щедрость и не стала вычитать Очки Флирта. Она прямо сказала: Не переживай, он уже спит.
Фу Хэсинь наконец выдохнул. Мысленно он отметил, что оставить Тянь Жуйи при себе было верным решением. Ранее из донесений 12315 он узнал, что Император психологически зависим от Жуй-вана, но полагаться на такую эфемерную привязанность было слишком рискованно. Фу Хэсинь не смел испытывать судьбу, поэтому раздобыл у Тянь Жуйи бесцветный и не имеющий запаха успокоительный состав, который смешал с благовониями, обычно используемыми в резиденции Жуй-вана. Сначала он затеял ссору, чтобы окончательно измотать и без того уставшего Императора, а затем, под воздействием паров благовоний, тот, кто уже несколько дней не мог нормально отдохнуть, ожидаемо погрузился в сон — прямо на плече брата, которого так сильно хотел извести.
Однако это было только начало.
Император спал удивительно крепко, без кошмаров и внезапных пробуждений. Он уже и забыл, когда в последний раз чувствовал себя так сладостно. Закутавшись в одеяло, он слегка повернулся на бок и тут же столкнулся взглядом с до боли знакомым лицом. Император едва не подскочил на месте: с чего бы Жуй-ван оказался в его постели?
Потирая виски, он долго пытался прийти в себя, пока не осознал: вчера он отправился в место заточения Жуй-вана, они начали ссориться, а потом… он просто провалился в сон.
Вспомнив это, Император помрачнел. Он был крайне недоволен тем фактом, что его бдительность притупляется, стоит лишь оказаться рядом с Жуй-ваном. Впрочем, он был вынужден признать, что в ту ночь, когда позволил Жуй-вану остаться во дворце, он выспался точно так же хорошо.
Долго коря себя за слабость, Император вновь перевел взгляд на Жуй-вана. Вероятно, из-за раны на плече, даже прославленный мастер боевых искусств Жуй-ван утратил свою привычную настороженность. Он даже не заметил, как Император проснулся и долгое время метался по постели. Его глаза были плотно закрыты, дыхание оставалось ровным. Похоже, когда Жуй-ван спал рядом с ним, то чувствовал то же самое, что и сам Император — странное, глубокое умиротворение.
При этой мысли на душе у Императора стало заметно легче. Раздражение улетучилось, и, когда он снова посмотрел на лицо Жуй-вана, ему внезапно открылось нечто, чего он никогда не замечал раньше. Обычно Жуй-ван редко улыбался, большую часть времени сохраняя холодное выражение лица. В любой ситуации и перед лицом любых невзгод он демонстрировал невозмутимость, с которой не мог сравниться никто другой. Он походил на обнаженный клинок — холодный, свирепый, слишком острый и опасный. Император не мог укротить его, а потому боялся, а из-за этого страха — ненавидел и желал уничтожить.В этот момент Жуй-ван был погружен в сон, а поскольку на его теле еще оставались раны, суровая холодность исчезла с его лица. Вокруг бровей и глаз проступил нежный цветочный румянец, создавая пленительную, чарующую картину. Взгляд Императора медленно скользнул вниз, и он только теперь осознал, что его младший брат и впрямь хорош собой. Особенно губы: когда тот обычно ходил с ледяным выражением лица, это было незаметно, но сейчас, в полном расслаблении, они наконец явили свою истинную красоту. Бледные, изогнутые подобие перевернутого лука, они даже без улыбки казались тронутыми усмешкой. К тому же полные, они слегка приоткрывались, словно маня кого-то поцеловать их или прикусить.
В голове Императора вновь всплыла сцена, как Жуй-ван целует его. Впрочем, тогда он был настолько потрясен, что от шока толком ничего и не почувствовал.
Теперь же, глядя на губы Жуй-вана — да к тому же помня о его недавней дерзости, — Император отбросил прочь любые мысли о морали и запретах. Он подался вперед, намереваясь распробовать всё как следует, но в этот момент в дверь постучали.
Всякая романтическая дурь мгновенно выветрилась из головы Императора. Он бросил:
— Подожди.
Тотчас поднявшись, он быстро оделся и, убедившись, что на нем нет никаких компрометирующих следов, подошел к двери и отворил ее. Увидев старого лекаря, который последние несколько дней неотступно следовал за Жуй-ваном и менял ему повязки, Император с облегчением выдохнул.— Старик приветствует Ваше Величество, — произнес Тянь Жуйи.
Император, едва не застигнутый врасплох в постели с мужчиной, пребывал в явном замешательстве. Он коротко бросил:
— Излишние формальности ни к чему. Ступай, смени повязки Жуй-вану, а у Меня еще есть дела, Я откланяюсь, — и поспешно вышел вон.
Тянь Жуйи — или, вернее, Чжоу Цянь, скрывавшийся под его личиной, — остался стоять за дверью. Лишь когда шаги императора стихли вдали, он неторопливо вошел в покои. Фу Хэсинь, который мгновение назад еще дремал, запутавшись в снах, уже сидел на кровати. Его взгляд был ясным и холодным — ни единого следа недавнего сна.
Чжоу Цянь, неся на спине аптечку, подошел ближе. Он бросил взгляд на смятые простыни, затем на небрежно распахнутое нижнее одеяние Фу Хэсиня. С трудом сдерживая себя, чтобы не швырнуть ящик с лекарствами на пол, он процедил:
— Ваша Светлость, ваши раны еще не затянулись. Некоторые снадобья вредны для организма, лучше бы вам их поменьше использовать.
Он имел в виду три вида лекарств, которые Фу Хэсинь затребовал у его наставника: одно было снотворным, другое — возбуждающим средством. Наставник предупреждал его, что обычный человек под действием такого состава ничего не заподозрит, однако станет крайне восприимчив к ласкам — малейший намек на близость разожжет в нем неистовое пламя страсти, а уж если дело дойдет до физической близости, то он проявит выносливость куда большую, чем в обычное время.
http://bllate.org/book/25694/3069327
Готово:
