Пятая мама воспользовалась случаем, чтобы сгладить углы. Что именно она сказала, Чжао Исы расслышать не успел — он скосил глаза на входную дверь. Шэнь Хуайцзе стоял, заложив руки за спину, а полы его длинного халата цвета ядиньского гусиного пуха слегка взметались на ветру. Только тут Управляющий Лю сообразил закрыть дверь:
— Господин Шэнь, прошу в дом.
Шэнь Хуайцзе перешагнул порог, и его боковой взгляд невольно скользл в сторону молодого человека. Уголки губ Чжао Исы тронула легкая усмешка — сам не зная почему, он вдруг вспомнил транспарант над входом в христианскую церковь, который видел в годы учебы в Нанкине.
Бог есть любовь.
Слава Богу. Мысленно он перекрестился. В последнее время его раненая нога всё ещё не зажила, и кроме выходов в город за лекарствами для матери, всё остальное время он проводил дома за книгами, перечитывая романы и Библию. Кто бы мог подумать, что книжный Бог и вправду поможет ему протянуть невидимую красную нить воссоединения.
Чжао Исы украдкой вытер левую руку, но запах апельсина, въевшийся под ногти, никак не стирался. Собравшись с духом, он протянул руку:
— Господин Шэнь, как вы поживаете в последнее время?
Шэнь Хуайцзе пропустил его слова мимо ушей, с улыбкой кивнул отцу и прошел к обеденному столу вместе со старшей сестрой. Вскоре он поднял бокал:
— Зять, в дороге мы сильно задержались, прошу вас не взыскать.
С каких это пор маленький немой стал так гладко изъясняться за столом? Чжао Исы вернулся на свое место. Ему было невмоготу слушать прежние жалобы Четвертой Матушки, переворачивающие всё с ног на голову, поэтому он встал из-за стола и съел плоский персик, но отец наградил его свирепым взглядом, и слуги тут же унесли его тарелку.
В этот момент Матушка Ван застыла позади него с подносом в руках, не зная, то ли поставить приборы, то ли убрать. Отец слегка кивнул, и на столе всё же нашлась лишняя пара палочек и чашка.
Четвертая Матушка притворно смахнула слезинку с уголка глаза. Чжао Исы дернул уголком рта, зачерпнул половник супа из тофу с зеленью и со злости принялся крошить в нем плотные кусочки соевого творога.
Сидевший напротив Шэнь Хуайцзе доверху наполнил свой бокал крепким байцзю и встал, чтобы выразить уважение Четвертой Матушке:
— Матушка, на следующей неделе я буду вместе с вами отвечать за партию белых нефритовых ваз, прибывающих из Гуандуна. Если вдруг что-то сделаю не так, прошу вас наставлять меня почаще.
Четвертая Матушка удивленно приподняла брови и чокнулась с ним:
— Когда это ты успел устроиться в Лавку Сыланьсюань? Почему я ничего об этом не слышала от старого Дэнга?
— В прошлую среду Дядюшка Чэнь взял долгий отпуск, и отец направил меня в магазин заменить его.
У Чжао Исы дрогнула рука, и обломки тофу едва не превратились в кашицу. Шэнь Хуайцзе держался непринужденно, слушая, как отец заговорил о новом товаре в лавке:
— Те картины и свитки с каллиграфией, что недавно приобрел старый Дэнг, весьма неплохи по качеству, однако говорят, что путь их был тернист.
Шэнь Хуайцзе легонько погладил иероглиф двойного счастья, наклеенный на чашку, и с улыбкой произнес:
— Не то чтобы тернист. По крайней мере, они видели кровь.
Отец приподнял подбородок, давая знак продолжать. Шэнь Хуайцзе бросил взгляд на угол стола у окна, где Третья мама теребила в руках носовой платок, притворно промокая уголки рта.
— В те времена, когда мы с отцом только прибыли в Куньмин, запасов в Лавке Сыланьсюань оставалось немного, и отец часто поддерживал дела с Особняком Жун. Тогда во главе особняка стоял Хозяин Жун; в год отступления он вывез из Нанкина тридцать ящиков с минскими картинами и свитками, и ни один ящик не пострадал от воды.
На мгновение выражение лица Третьей мамы застыло. Она подняла бокал, сделала небольшой глоток, и на ее щеках постепенно проступил румянец, скрывший легкую тень печали.
Шэнь Хуайцзе ничто не выдало, когда он отвел взгляд и продолжил:
— Говорят, перед падением Ханькоу Хозяин Жун приказал слугам взвалить груз на коромысла и идти горными тропами, неся свитки на плечах прямо до Куньмина. По дороге полегло немало людей, но собрания шедевров каллиграфии не уменьшились ни на единый свиток.
Четвертая Матушка сложила руки на груди и прошептала молитву Амитабха. Чжао Исы окинул ее холодным взглядом, подумав про себя: ну что за лицемерная зауэра, дождёшься от тебя толку — помрёшь быстрее, чего ты строишь из себя милосердную бодхисаттву? Во всем доме нет никого с сердцем злее твоего.
Отец нахмурился и спросил:
— Что за человек этот Хозяин Жун? Так помыкать слугами, неужто он не боится, что они вернутся в новых жизнях и отомстят ему?
— Вы, должно быть, знаете его. Крупнейший чайный дом в Нанкине принадлежал именно его семье. Чайный дом Жунцзи, Хозяин Жун.
— Гао Жунчан?
— Именно он.
— Он до сих пор жив?
Отец многозначительно посмотрел на Третью маму, Четвертая Матушка тоже перевела взгляд в ту сторону. Каждый из троих думал о своем, и за столом на какое-то время воцарилось молчание. Шэнь Хуайцзе переглянулся с Пятой мамой, и оба одновременно пригубили вино.
Чжао Исы по-прежнему оставался в стороне от этого разговора, слушая, как маленький немой в каждом предложении поминает отца. Уставившись на дно миски с мутным соком тофу, он крепко сжал зубы. С каких пор у этого парня появился отец? В те годы он черным по белому говорил ему, что его родители погибли во время наводнения в уезде Чжэньцзян. Не прошло и нескольких лет разлуки, как он сначала признал какую-то сестру, а теперь завел отца с сомнительным прошлым? А где же его родная сестра Шэнь Ин? И в ус не дует, что ее собственный младший брат черт знает где и у кого в это смутное время ищет непонятную родню.
Чжао Исы бросил ложку в тарелку, грудь сдавило от тяжести, особенно когда их взгляды встретились с тем, кто сидел напротив. Шэнь Хуайцзе опустил глаза, взял левой рукой палочки и ловко подцепил ломтик сладкого корня лотоса с цветами османтуса. Мысли Чжао Исы унеслись в двадцать пятый год Китайской Республики — тогда мать еще не заболела туберкулезом, тогда у них был небольшой домик в Цицзяване с угольной печкой внутри. Осенью они крутились вокруг нее, рисуя сахарных петушков на печной заслонке, а зимой пекли на ней сладкий батат. Пока они пекли, снег на улице таял, и они внезапно потеряли друг друга. В тот раз, когда они в последний раз ужинали вокруг печки, Шэнь Хуайцзе попытался поднять правой рукой ломтик корня лотоса с османтусом, но у него всё валилось из рук. Чжао Исы подставил снизу миску, однако кусок все равно упал на пол. Провозившись полдня, они в итоге преподнесли первый кусочек в дар Божеству Земли Туди-гун.
Молодой господин Чжао выглядел крайне недовольным. Он велел Шэнь Хуайцзе переложить палочки в левую руку, но маленький немой упрямо упорствовал и пробовал снова и снова. Молодой господин, у которого от голода уже подводило живот, просто взял тарелку и без труда подцепил зубами ломтик лотоса, бросив:
— Я ртом управлюсь ловчее, чем ты своими палочками.
Маленький немой не пожелал сдаваться и зажал палочками тот кусочек, что торчал у него изо рта. Чжао Исы хрустко откусил половину и тут же сунул остаток себе в рот.
Они тогда странным образом поделили один кусок на двоих — в первый и в последний раз. Чжао Исы тяжело вздохнул. Сидящий перед ним человек не был похож ни на того, кто остался в его снах, ни на того, что сохранился в воспоминаниях, но каждое его слово и движение ничем не отличались от прошлого.
Чувство невыносимой чужеродности сбивало дыхание. Чжао Исы уставился на иероглиф счастья на стекле: вдох, выдох, вдох... Наконец-то подошел к концу свадебный банкет. Шэнь Хуайцзе устроился на диване, понемногу прихлебывая чай от похмелья. Воспользовавшись тем, что вокруг никого не было, Чжао Исы не удержался и запустил в его затылок апельсином. Сначала маленький немой не обращал внимания, но когда корзина с фруктами была почти пуста, он обернулся:
— Ты чего в меня апельсинами кидаешься?
Чжао Исы притащил бамбуковую корзину и уселся напротив него:
— Я и не знал, что у тебя столько родственников! То сестра объявится, то папаша найдется. Так когда же ты признаешь меня своим сводным старшим братцем?
Шэнь Хуайцзе собирал с пола раскатившиеся фрукты, не поднимая головы:
— Мы не близко знакомы.
— Не близко знакомы? Ха...
Один ушат холодной воды, второй... нет, бесчисленные потоки ледяной воды окатили его с макушки до пят. Задние зубы Чжао Исы заскрежетали от злости, и он подумал: Ах ты, немой! Лю Миньсянь ты признал сестрой, какого-то старого хрыча по фамилии Дэнг записал в отцы, а передо мной у тебя вдруг появилось это не близко знакомы! И это после того, как я столько лет помнил о тебе и тосковал, после того, как даже в Чунцине нанимал людей разыскивать твои следы!
Шэнь Хуайцзе поднял голову и посмотрел на него совершенно равнодушным взглядом. Чжао Исы со злости пнул попавшийся под ноги апельсин и впервые в жизни сорвал на нем злость:
— Шэнь Хуайцзе, да я тогда... я тогда просто последней сволочью был, раз вообще писал тебе письма!
Рука Шэнь Хуайцзе, сжимавшая чашку, слегка дрогнула, и чай пролился на тыльную сторону ладони, оставив нечеткое красноватое пятно. Из столовой появилась Пятая мама, легонько прикоснулась к его плечу и глазами указала на тех, кто стоял позади. Он слегка повернул голову в сторону, но в конце концов так ничего и не произнес.
Позже выйдет еще одна глава.
Глава 8. Время
Душно. Бесконечная, давящая духота.
По тенту от дождя застучали крупные капли, похожие на падающие бобы. Дождь, сдерживавшийся целых два дня, наконец хлынул. Листья баугинии качались на ветру, и от долгого наблюдения за ними начинало казаться, будто хочется прилепить эти трепещущие листья парой крупинок риса.
Рана на подъеме стопы снова лопнула. Чжао Исы судорожно вцепился в подлокотник дивана, но после нескольких безуспешных попыток подняться ощутил пронзительную, доходящую до костей боль.
Шэнь Хуайцзе с бесстрастным лицом наблюдал за его борьбой. Позади послышались шаги — он и Пятая мама одновременно обернулись. Попрощавшись и обменявшись рукопожатием с отцом, он под предлогом проверки складских запасов покинул комнату первым.
Возле прихожей отец сказал, что хочет проводить его, и Пятая мама, взяв его под руку, вышла вместе с ними. Дверь то открывалась, то закрывалась, поднимая легкий сквозняк. Третья мама, долгое время хранимая в тишине, сидела на веранде и пила сливовое вино. Капли дождя медленно скользили по оконной раме, а на ее челе залегла легкая тень печали. Матушка Ван хлопотала на кухне, помогая слугам убирать со стола посуду. Сама же она пила вино в одиночестве, не считая, сколько именно стадо опустошила. Чжао Исы настороженно поглядывал на нее, опасаясь, что сегодня она снова напьется и побежит громить спальню матери. В прошлый раз она опрокинула вазу, но отец не стал ругать ее — вместо этого он повернулся к нему и отчитал за лень, за то, что тот не додумался сделать подставку, защищающую вазу. Звучало довольно комично. Чжао Исы криво улыбнулся, но тут же получил от отца пощечину. Не имея выбора, он покорно отправился отбывать наказание, колеча колени на полу в фамильном зале предков.
Сегодня он остался голодным, а желудок сводило от спазмов так сильно, что подступала тошнота. Чжао Исы схватил стоявшую на столе чашку — не разбирая, своя она или чужая — сделал глоток горячего чая и со стоном согнулся пополам, шумно втягивая воздух. Перетерпев боль, он принялся чистить апельсин и, вдыхая терпкий кисловатый аромат, снова посмотрел на веранду. Третья мама покачивала бокал с вином, заигрывая с пролетающими за окном голубками.
Чжао Исы помнил, как однажды посреди ночи его сморил голод, и он отправился на кухню поискать паровые булочки с начинкой. Издалека он заметил ее, прижимающуюся к винной бутылке и изливающую душу Матушке Ван. О чем именно шла речь, он толком не запомнил, только слышал, как она вспоминала родные края, выплакав слезы в два носовых платка.
В тот вечер отца не было дома, а мать сильно тосковала по старшему сыну и сжигала целые пачки бумажных денег прямо во дворе. Чжао Исы, расправившись с булочками, уже собирался подняться наверх, как вдруг на лестничной площадке появилась мать. С воспаленными, налитыми кровью глазами она приказала ему идти в траурный зал старшего брата и встать на колени.
Наказание коленопреклонением уже стало обычным делом, но в тот вечер мать успела приложиться к вину, которым ее щедро потчевала Четвертая Матушка. Свечи в траурном зале погасли от порыва ветра, и Чжао Исы в темноте принялся шарить в поисках спичек. В этот момент мать с нервным исступлением вцепилась в воротник его одежды и снова и снова повторяла:
— Почему умер не ты? С какой стати ты отнял жизнь у твоего старшего брата? С какой стати, а?!
Позже, выплакавшись до изнеможения, она уснула, а Чжао Исы позвал слуг, чтобы те проводили ее в спальню. Добравшись до дверей своей комнаты, он обнаружил, что дверь заперта изнутри. Мать и вправду ненавидела его. Чжао Исы криво усмехнулся и вернулся на кухню, где уселся у очага, прислушиваясь к тому, как Третья мама сквозь слезы изливает старые обиды.
В родных краях Третьей мамы специализировались на изготовлении сливового вина, а прямо перед ее домом раскинулся целый сливовый сад. После апрельского дождя она вместе со старшим братом стояла на вершине холма, глядя вниз — вокруг клубились густые туманы, и разглядеть их собственный дом было решительно невозможно. В семнадцатом году Китайской Республики она вместе со старшим братом добралась до Нанкина и познакомилась с главным боссом Чайного дома Жунцзи. Тот ради процветания своего чайного бизнеса взял и подарил ее отцу в качестве наложницы.
Прошло столько лет, а туманы над горными склонами становились всё гуще, и даже сливовый сад из воспоминаний почти стерся из памяти... Третья мама проплакала до середины ночи, а засыпавший Чжао Исы сквозь дрему услышал, как она вдруг со злостью разбила винную бутылку и, тыча пальцем в охапку соломы, принялась сквозь ругань рассказывать:
— Моего брата тогда довел до смерти Гао Жунчан! В этом их доме Жун завернули человека в один лишь соломенный цинково-деревянный мат да выбросили наемное кладбище для бродяг, а этот старый хрыч еще смел утверждать, будто мой брат получил по заслугам! Тьфу! Лучше бы он вспомнил, как его собственный сынок замертво рухнул на улице, размозжив голову кирпичу — вот уж поистине небеса смилостивились...
http://bllate.org/book/25792/3083472
Готово:
