В комнате на мгновение воцарилась тишина, после чего раздался слабый голос:
— Санлан проявил заботу, но я всё еще хвораю и боюсь, что не смогу за ней углядеть. Лучше пока оставь её у себя.
Сун Цзиньюй чувствовал себя так, будто его кошка скребла когтями, и не удержался от вопроса:
— Сестрица Нин, неужто ты сердишься, что я снова ввязался в азартные игры?
— Можешь злиться и бранить меня сколько угодно, но от этого котёнка не отказывайся! Он и правда очень послушный и милый.
В комнате воцарилось еще более долгое молчание.
— Санлан, ты напрасно тревожишься. Я вовсе не сержусь на тебя, мне просто действительно неудобно её содержать.
Чем больше она это говорила, тем сильнее Сун Цзиньюй убеждался, что она именно что сердится.
— Может, взглянешь хотя бы разок? Всего одним глазком! Если тебе и правда не понравится, я не стану настаивать.
Голос Нин Чжэньи по-прежнему оставался ровным, но в этой бесстрастной ровности сквозила легкая прохлада, способная, казалось, остудить самое сердце Сун Цзиньюй.
— …Дело не в ней. Я просто не люблю кошек. Какой бы послушной и милой она ни была, она мне не нравится.
Не нравится? Да как она может не нравиться?! Он же прекрасно помнил, как во время какого-то банкета одна барышня держала на руках трехцветную кошку, и старшая кузина тогда её даже похвалила. Неужели она любит исключительно трехцветных кошек, а Кошка Юаньян ей не по душе?
Подарок, на подготовку которого он потратил столько сил и времени, не пришелся получателю по вкусу. Какими бы ни были причины, настроение Сун Цзиньюй никак не могло улучшиться.
Потеряв лицо, юношеская гордость не позволяла ему оставаться здесь дольше. В сердцах он бросил:
— Не нравится так не нравится! У такого милого и прелестного котенка наверняка найдется другой хозяин. Не буду мешать сестрице лечиться, я пошел!
Сказав это, он в обиде удалился.
Спустя четверть часа Дунцин, заметив на лице своего господина еще более явное, чем прежде, выражение сдерживаемого гнева и мирно устроившуюся у того на ручках Кошку Юаньян, сразу понял: подарок вручить не удалось.
Хотя в душе его и шевельнулось некоторое удивление, расспрашивать он не стал, думая лишь о том, как бы успокоить господина.
— Санлан, ты столько дней просидел взаперти, и раз уж выдалась редкая возможность выйти, может, прогуляемся перед возвращением домой?
Несколько дней назад из-за вестей о Наследном принце в городе царила весьма тревожная атмосфера, и лишь за последние пару дней обстановка немного смягчилась — иначе Сун Цзиньюй ни за что не выбрался бы на улицу сегодня.
Однако Сун Цзиньюй, который всегда обожал шумные места, сейчас был совершенно не в том настроении.
— Чего тут прогуливаться? Каких уголков Столицы я не знаю?
Будучи признанным знатоком среди праздных гуляк, он знал о Столице абсолютно всё, и его уже ничем нельзя было удивить.
Опустив взгляд на Кошку Юаньян, которая на удивление вытянулась и с любопытством озиралась по сторонам, он легонько щелкнул её по кончику ушка и усмехнулся:
— Тоже мне, собрался на прогулку глазеть на толпу! Разве ты что-нибудь понимаешь?
Кошка Юаньян отвесила легкую затрещину по тыльной стороне бесцеремонной руки Сун Цзиньюй, всем своим видом выражая: «Глупый двуногий слуга, не смей мешать госпоже кошке наслаждаться променадом!»
Видя это, Дунцин вовремя подоспел с лестью:
— Кошка Санлана, разумеется, так же умна, как и сам Санлан.
Сун Цзиньюй легко фыркнул, но лицо его уже не выглядело таким мрачным.
Он даже не обратил внимания на кошачью лапку, от которой не осталось и следа царапины, подумав про себя: «Зря я ее только что расхвалил — эта кошка не просто непослушная, она еще и идет наперекор хозяину».
Впрочем, даже проявляя непокорность, она оставалась невероятно прелестной. Как вообще кто-то может её не любить?
Сун Цзиньюй ласково погладил Кошку Юаньян по спине, отчего та, будучи от роду всего двух месяцев, тихонько заурчала. Наклонив голову, она с безмятежным видом принялась разглядывать уличные пейзажи.
Сун Цзиньюй то поднимал её повыше, то опускал и нарочно протянул:
— Что же делать? Хотел подарить, да не вышло — не оставлять же её себе насовсем. Как думаешь, если я подыщу тебе нового хозяина, каково это будет?
Госпожа кошка сочла ниже своего достоинства отвечать на подобные глупости.
Шаги Сун Цзиньюй замедлились.
— В новом доме тебе не светит ежедневная порция мяса без ограничений. Чтобы набить брюхо, придется самой ходить на охоту, и тогда о нынешней сытой и беспечной жизни придется забыть.
Слыхал он, что в некоторых домах живут бедно — у них даже мышей не водится, так что и поохотиться толком негде.
Слова уже вертелись на кончике языка, но пугать маленького пушистика он в итоге не стал.
Дунцин заметил:
— Раз уж она досталась с таким трудом... Кошки такой породы — огромная редкость во всем Великом Инь. Раз Санюю она нравится, так пусть живет дома, неужели для неё не найдется лишнего куска?
Сун Цзиньюй снова фыркнул.
Дунцин мысленно закатил глаза: чего фырчать-то? Сам знает, что получил от ворот поворот при попытке сделать подарок и теперь срывает злость на ни в чем не повинном животном. Потише бы пыл умерил, гордиться тут нечем!
Суан Цзиньюй, должно быть, и сам понимал, что хвастаться тут особо нечем, а потому лишь молча фыркнул, не говоря ни слова в ответ.
Перехватив кошку поудобнее, Сун Цзиньюй легонько щелкнул её по хвосту:
— Ах ты мелочь, только позоришь меня!
Кошка Юаньян утратила всякое терпение, приподнялась на лапках прямо на руках у Сун Цзиньюй и гневно взвизгнула:
— Мяу-а-а-у!
Не успела она толком задрать свою маленькую мордочку, как сверху словно из ниоткуда упала алая нить. Точно угодив прямо ей на голову, она повисла на кошачьей шее.
Госпожа кошка: …Мяу?
Яростное выражение еще не успело толком сформироваться на мордочке, как его мгновенно сменило полнейшее недоумение.
Шаги Сун Цзиньюй замерли.
Двое людей и одна кошка синхронно опустили головы и увидели, что на шее у животного болтается вовсе не простая алая нить — вернее, не только она, а обережный бумажный талисман на красном шнурке.
Сун Цзиньюй повидал на своем веку немало, и ему хватило одного взгляда, чтобы узнать охранный талисман из монастыря Фукун. Причем именно ту самую разновидность, которую даруют лишь тем, кто связан узами судьбы и любви, и которую невозможно купить за деньги. Считалось, что обрести его могут лишь те, кому суждено встретить истинную любовь. Те, кто верил, находили его чудодейственным, а неверующие считали не более чем уловкой монахов монастыря Фукун.
Сун Цзиньюй медленно задрал голову к небу и, понемногу отступая в сторону, проследил за смещением собственного взгляда. На смотровой площадке прямо над его головой отчетливо вырисовывалась одинокая фигура.
Белые одежды из простого шелка, в волосах трепещет на ветру белый цветок. В разгар знойного лета легкое одеяние казалось почти невесомым, а рукава развевались от дуновений ветра, создавая впечатление, будто этот человек готов в любую минуту сорваться вниз.
Яркие лучи солнца ослепляли глаза, лица было не разглядеть, но скорбная и надломленная поза уже давно долетела до них вместе с порывом ветра.
В голове Сун Цзиньюй внезапно мелькнула мысль:
Чей это маленький вдовец удумал сброситься отсюда?
Цзиньчжи на цыпочках вышла из комнаты и тихонько притворила дверь.
Повернувшись к столпившимся людям, она произнесла:
— Наконец-то заснул.
Остальные тоже дружно выдохнули, однако облегчение длилось недолго — их вновь охружила тревода.
— Так дальше продолжаться не может, молодой господин совсем подорвет здоровье.
С того самого дня Тан Шуюй только и делал, что плакал и отказывался от еды. Всего за несколько дней он осунулся и заметно сдал.
Как ни утешали его господин Тан и супруг Тан, всё было без толку. Они страшно переживали, но не знали, как помочь.
— Нельзя ему вечно сидеть взаперти, нужно уговорить молодого господина выйти развеяться.
— Верно говорите, только вот как его уговорить?
— Сейчас для молодого господина важнее всего Генерал Сюй. Может, придумаем какой-нибудь повод, связанный с Генералом Сюем?
— Разве от этого он не станет горевать еще сильнее?
— А разве сейчас он не горюет?
— Ну… ладно тогда.
Пошептавшись, они решили следующим же утром во время утренней трапезы ненавязчиво поднять эту тему перед Тан Шуюй.
— Молодой господин, в прошлый раз мы сходили в монастырь Фукун впустую. Сейчас как раз стоят погожие деньки, самое время выйти на свежий воздух. Может, наведаемся туда еще раз? — говоря это, Цзиньчжи украдкой наблюдала за Тан Шуюй, чтобы вовремя скорректировать слова.
Услышав про монастырь Фукун, Тан Шуюй невольно вспомнил тот странный день, когда они плутали словно в зачарованном кругу.
Хотя позже все и утешали его тем, что Генерал Сюй всего лишь пропал без вести и вовсе не обязательно погиб, и он сам твердил себе то же самое, в глубине души Тан Шуюй не покидало смутное предчувствие надвигающейся беды. Как бы он ни хорохорился, это тягостное ощущение с каждым днем пускало корни всё глубже.
При этих мыслях его глаза, и без того покрасневшие и припухшие от недавних слез, снова налились влагой.
— Даже когда он был в безопасности, мне не удавалось вымолить для него хоть капельку удачи… Смогу ли я выпросить её теперь? Да и какой толк в том, что я вымолю?
— Именно потому, что Генерал Сюй сейчас находится на краю гибели, и нужно молить о защите! Кто знает, глядишь, через пару дней и придут вести о благополучном возвращении генерала? — Цзиньчжи отлично умела подбирать слова для утешения.
Стоило Тан Шуюй услышать это, как его угасший было интерес вспыхнул с новой силой — ему не терпелось немедленно оказаться в монастыре Фукун.
— Подавайте экипаж. Причешите меня.
— Слушаюсь.
На этот раз он не стал облачаться в персиково-розовый наряд для поездки — рука Цзиньчжи уже было легла на платье туманно-горного оттенка, но Тан Шуюй выбрал предельно скромное снежно-белое платье. Перед самым выходом он также приколол в волосы белое шелковое цветочное украшение.
Его яркая и броская внешность в ярких одеждах сияла ослепительным цветом, но стоило ему облачиться в простые тона, как он преображался в воплощение изящества и чистоты — поистине был хорош в любых оттенках, и ярких, и блеклых.
Только вот настроения выходить на улицу сегодня у Тан Шуюй не было и в помине. Он не стал старательно наряжаться и даже пренебрег макияжем.
Все прекрасно понимали: одно дело — отсутствие желания наводиться красоту, но в глубине души, пусть молодой господин и не произносил этого вслух, он всё еще живо помнил тот результат, к которому привели его прежние тщательные сборы. У него развился настоящий страх перед повторением пройденного, он опасался, что божества сочтут его неискренним.
После долгих приготовлений экипаж выехал из города. На этот раз никаких неожиданностей в пути не случилось: повозка благополучно поднялась в гору, и Тан Шуюй без труда добрался до места, где выдавали защитные талисманы.
Он изначально рассчитывал приобрести самую дорогую разновидность, но неожиданно монах у прилавка, завидев его, объявил, что он — тот самый суженный судьбой человек, коих встречают лишь раз на дню, и преподнес ему в дар амулет, считавшийся самым чудодейственным.
Сжимая в руке неожиданный талисман, Тан Шуюй ощутил зарождение робкой надежды и трепета, заставивших его спросить монаха:
— Мастер, раз уж мне довелось получить этот оберег, значит ли это, что дорогой моему сердцу человек не погиб и вскоре вернется домой невредимым?
Монах лишь произнес в ответ амитабху и молвил:
— Раз в сердце ваше живет тоска, ступайте и сами испросите предсказание по бамбуковым палочкам.
Тогда Тан Шуюй с воодушевлением отправился гадать на палочках, но выпавшее предсказание окатило его ледяной водой.
Там было сказано и о «цветлении утреннего гибискуса», и о «несужденной встрече» — предсказание недвусмысленно давало понять Тан Шуюй, что надежды нет и человек, о котором он тоскует, никогда больше не вернется.
Возможность же того, что Сюй Юаньчжоу вернется живым, но не возьмет его в жены, в мыслях Тан Шуюй даже не рассматривалась — подобного варианта просто не существовало, и он отметал его с первого же мгновения.
Прибыв на волне надежды и уходя ни с чем, пережив за короткое время бурю эмоций от великой радости до горького отчаяния, Тан Шуюй чувствовал лишь смертельную усталость. Ему больше не хотелось оставаться здесь ни минуты, и он тут же повернулся, чтобы уйти.
Сразу после его ухода монах у гадального столика собрал палочки с предсказанием и вдруг заметил, что на обратной стороне планки, которая, как он полагал, была исписана лишь с одной стороны, кроется продолжение. Увидев заветные слова: «Рассеются тучи, и взойдет луна», монах не удержался и с размаху хлопнул ладонью по столу.
http://bllate.org/book/25810/3084931
Готово:
