Он был неуместен, был «ошибкой», которой не следовало рождаться, — а потому он был лишним, заслуживал этого, и ел столько горького хлеба тоже потому, что сама его жизнь была изначально «дешевой».
Шао У и Шао Вэнь — мальчики, о них пока не будем... А как же Шао Сяомэй? Она тоже родилась ошибкой?
Невежество, темнота, глупость, жестокость... Всё это струилось в генетике их семьи, являясь той самой невидимой и осязаемой «кармой», что кандалами сковывала поколение за поколением.
Зачем... зачем вообще рожать? Зачем заставлять нежных, ни в чем не повинных детей с самого рождения нести эту невозможно развеять «боль» и «грех»?
Страх от первого соприкосновения с этой исполинской громадой едва не превратил голову Шао Юя в густой комок кромешной тьмы.
Шао Юй оцепенел и вернулся домой, словно потеряв душу. Едва переступив порог, он увидел: двухлетнюю Шао Сяомэй трёхлетний Шао Вэнь тянул за косички и лупил по лбу жестяной машиной.
Закутанная в подгузник Шао Сяомэй горько ревела, ее личико покраснело и распухло:
— А-а... А-а-а!..
Шестилетний Шао У, тощий и костлявый, словно угольная щепка, присел на корточки у пола и подбирал крошки печенья, которые уронил Шао Вэнь. Он еще толком не умел говорить, и ни один детский сад не хотел его брать, впрочем, никто и не собирался отдавать его туда.
Среди всего этого хаоса Фан Фэньфэнь, похожая на кусок потерявшей жизненную силу мягкой плоти, лежала пластом на диване, тупо уставившись в телевизор. Детский плач она пропускала мимо ушей — казалось, для нее это были вопли требующих расплаты злых духов.
— Мам... — в тот момент Шао Юй сам не понимал, почему у него перехватило горло. Дрожащими губами, охрипшим голосом он почти взмолился: — Больше не рожайте... Пожалуйста?
— Ты что сказал? — уловив ключевые слова, Фан Фэньфэнь резко вскочила с дивана.
— Больше не рожайте... Пользуйтесь презервативами или сходи с папой на перевязку труб, — произнося это, Шао Юй испытывал жгучий стыд. Заставлять подростка говорить с собственной матерью о таком было все равно что едва не прикусить язык до крови.
— Ты... — Лицо Фан Фэньфэнь залилось краской, а в глазах мелькнуло отвращение. Ей уже перевалило за тридцать, молодой ее не назовешь, но от услышанных слов она покраснела так же стыдливо, как невыданная замуж девица.
— Совсем стыд потерял?! — но в следующую секунду из нее вырвался гневный вопрос. — Разве это те слова, которые тебе подобает говорить? Где ты набрался этой мерзости? Тебя отправили учиться, чтобы ты стал бесстыдным хулиганом?!
Она испытывала такой жгучий стыд, что была близка к истерике. Поколебавшись ровно пару секунд, она схватила со столика пепельница и со злостью швырнула ее в него:
— Проваливай! Бесстыдник!
Приняв этот удар, Шао Юй совершенно растерялся — его ведь еще и обозвали хулиганом. По его лбу потекла кровь, он заикался и в панике пытался оправдаться:
— Эт... это в школе учителя научили...
Ему было обидно до слез, отчаянно хотелось плакать.
— Мам... поэтому... поэтому не слушай больше папу...
Десятилетний Шао Юй совершенно не понимал, почему мать отреагировала так бурно? Почему назвала его хулиганом? Ведь он был чист перед всеми и не сделал ни единого дурного поступка.
Но... возможно, он с рождения никому не нравился, так что пренебрежение к нему было вполне естественным...
Однако, когда он повторил те же слова Шао Хаого, последовал незамедлительный и абсолютно безжалостный ответ: с громким шлепком прилетел тяжелый удар по лицу.
— Какую ты, мать твою, чушь несешь?! — побагровев от выпитого спиртного, взревел Шао Хаого.
— А? Хочешь оставить меня без потомства? — Ему это показалось верхом абсурда, и переполненный алкоголем мозг в этот миг вспыхнул от вспышки гнева. — Твою мать, сынок вздумал указывать отцу?!
— Говори! — не обращая внимания на уговоры коллег по работе, Шао Хаого резко поднялся и ухватил в руку деревянную табуретку. — Это твоя дохлая мать... велела тебе это сказать?!
Он слегка пнул носком ботинка свалившегося на пол Шао Юя.
Шао Юй пару раз попытался подняться, но не смог. Сгорбившись, он свернулся калачиком на полу, словно дохлая собака, и от боли его тело покрылось испариной.
И вновь накатило то самое чувство унижения и невозможности отмыться — казалось, что бы он ни говорил, доказать свою изначальную невиновность он не сможет. Так было перед Фан Фэньфэнь, так было и перед Шао Хаого...
В этот миг в голове у Шао Юя словно застрял ком, и глаза медленно, доверху заполнились обжигающими, едкими слезами.
Его вдруг захлестнула такая обида — доведенная до предела, наконец прорвавшаяся обида перед собственными биологическими родителями. Шао Юй резко повернул голову и свирепо уставился на Шао Хаого.
— Это у тебя что за взгляд? — Шао Хаого был пьян вдрызг, но, словно заведясь от этого, презрительно усмехнулся и снова пнул его ногой: — А ну, глянь-ка на меня еще разок?
Шао Юй резко вскинул голову, его глаза расширились от ужаса. Всё его тело натянулось струной, дрожа от напряжения, а внутренности словно разрывало на живую.
Та исполинская громада, то давившее на него, не позволявшее сопротивляться нечто — что же... что это было?
Что заставляло его расшибаться в лепёшку, что рвало его сердце на части — и что делало его виновным с самого рождения, обрекая на неискупимый грех?Ха-ха... — Шао Хаого тоже вошел во вкус, присел на корточки, протянул руку и принялся шлепать его по щекам, издеваясь и провоцируя: — Дай я тебе нож, неужели ты и впрямь захочешь зарезать меня?
Ничтожество, смеешь ли ты? Твою мать, смеешь ли? — С каждым мгновением сила ударов возрастала, превращаясь в настоящие пощечины.
А глаза Шао Юя наливались все большей кровью. Он был похож на упрямого, дикого осла, который под этими ударами уперся рог в рог и стоял на своем.
Ой-ой! — Шао Хаого даже изумился, изобразив на лице фальшивое удивление. — Да ты взбунтовался! И вправду хочешь убить отца? Да ты с ног до головы — творение моих рук...
Внезапно, совершенно неожиданно, с молниеносной быстротой Шао Юй бросился вперед и изо всех сил впился зубами в ладонь Шао Хаого. Его глаза расширились, в них читалась кровная обида и ненависть.
Шао Хаого, пошатнувшись, долго не мог стряхнуть его с себя.
Разъяренный до предела, словно у него вот-вот лопнут легки, он схватил стоявший рядом деревянный табурет и обрушил его на затылок парня: — Ах ты ничтожество... Твою мать, есть ли у тебя хоть капля мужества? Посмотрим, на что ты, ублюдок, вообще способен!
Цельный деревянный табурет в его руке выглядел прямо-таки как орудие убийства, каждый удар наносился с размаха, со свистом рассекая воздух.
Затылок залило кровью, перед глазами Шао Юя все плыло, но он словно не чувствовал боли. Слезы текли по его лицу, зубы сжались еще сильнее, так что хотелось вырвать зубами кусок мяса. В этот момент в его душе внезапно прозвучал голос — из тех времен, когда он был еще ребенком и его заставляли отвечать на один и тот же вопрос:
Я не девочка, я мальчик! — семилетний маленький Шао Юй, красный до корней волос, подобно обезумевшему теленку, растопырил руки и ноги, намертво перегородив вход в туалет.
Я мальчик! Мальчик!
— Я от рождения парень удалой, а вовсе не девица-краса!
— А в этот самый миг пятнадцатилетний Шао Юй закрыл глаза, и по его лицу покатились обжигающие слезы. Теперь он стыдился того, что он мужчина. Стать мужем, стать отцом — это казалось ему нелепой, несмываемой греховностью.
Все в этой семье принадлежит мне! — однако еще в пятилетнем возрасте у Шао Вэня уже было на этот счет собственное мнение: — И мама моя, и сестрица тоже моя!
С самого детства он пил сухое молоко за двести юаней банку, в то время как Шао У мог глотнуть солодового экстракта только тогда, когда старший брат воровал его тайком. А всякие деликатесы вроде мяса, яиц и молока почти целиком доставались ему.
Поэтому, несмотря на свои пять лет, Шао Вэнь был крепышом, похожим на маленького поросенка, с приплюснутым носом и сморщенными чертами лица.
Он ходил в детский сад, многому научился и уже слыл умником.
Эти детские наивные слова заставляли всех взрослых в комнате улыбаться и смеяться: — Ай да молодец, этот ребенок с первого взгляда идет далеко! — Мама к тебе добра, так что когда вырасешь, ты тоже должен быть добр к маме...Однако, будучи смышленым ребенком, Шао Вэнь нахмурился, чувствуя, что взрослые превратно истолковали его слова.
Он сказал, что мама принадлежит ему, потому что она всегда была добра к нему. Но это вовсе не означало, что, когда он вырастет, он будет заботиться о маме.
Фан Фэньфэнь же, исполненная гордости, смотрела на своего пухлого малыша и с намеком спросила:
— Малыш, будешь ли ты заботиться о маме в старости?
Шао Вэнь перевел взгляд, решив, что он самый умный. Он подошел к ней и маленькой пухлой ладошкой закрыл маме рот:
— А... а что тогда будут делать старший брат и второй брат?
Фан Фэньфэнь, как и ожидалось, изменилась в лице при упоминании Шао Юя и Шао У, словно у нее и вовсе не было этих двоих детей.
Но уже в следующую секунду она схватила пухлую ручку малыша, поднесла ее к губам и, легонько покусывая, поцеловала:
— Но малыш еще не ответил: когда ты вырастешь и женишься, позволишь ли ты маме жить у тебя?
Пятилетний Шао Вэнь был этим недоволен и вдруг поднял шум:
— А что будут делать старший брат и второй брат?
Он еще не мог толком объяснить, отчего возникло это недовольство. Мама действительно была к нему очень добра, и когда он вырастет, то, конечно, должен будет о ней заботиться. Но почему? Почему он не может всегда оставаться тем, о ком заботятся? К тому же, разве нет Шао Юя и Шао У?
Поскольку малыш все никак не соглашался заботиться о ее старости, брови Фан Фэньфэнь сдвинулись к переносице. После того как его несколько раз прижали к стенке, Шао Вэнь, напротив, разразился громким плачем. Его крошечные зубки-зернышки не могли выговорить ни слова, он лишь продолжал вопить:
— Старший брат, второй брат...
Родственники пытались его успокоить, но безуспешно, и все чувствовали себя неловко. Было уже поздно, поэтому они решили просто разойтись. Фан Фэньфэнь же чувствовала, что потеряла лицо — это был позор, когда твой собственный, самый любимый ребенок, которым ты так гордишься, бьет тебя по лицу.
Она была крайне встревожена, но так и не смогла получить эмоционального утешения от пятилетнего мальчика.
Раздался щелчок — входная дверь открылась. Вошел Шао Юй в школьной форме и с потрепанным рюкзаком за спиной.
Фан Фэньфэнь подняла голову. В этот миг ее взгляд, в отличие от того, с каким она смотрела на Шао Вэня, был настороженным, полным ненависти, а еще в нем сквозило скрытое чувство вины. Она прекрасно осознавала свою предвзятость и в глубине души даже немного жалела об этом.
— Вернулся так поздно, ты что, сдох где-то на улице? — но как только она заговорила, ее слова прозвучали как язвительные ножи.
Глаза Шао Юя на мгновение потускнели, хотя на самом деле он уже привык. Его лоб и шея были мокрыми от пота, он тяжело дышал — с того самого дня, когда в пятнадцать лет порвал отношения с отцом, он каждый день после школы два часа подрабатывал на стороне.
http://bllate.org/book/25900/3095455
Готово:
