Линь Цзиньи назначил мне встречу в Чэньюане. Устройство Чэньюаня было довольно необычным: хотя это место находилось вовсе не в Цзяннани, сюда перенесли всю утонченную прелесть тамошних пейзажей.
Внутри сада вились изломанные дорожки. Официант сказал, что Линь Цзиньи ждет в Мэйюане — он располагался в самом глухом углу. Миновав Чжуюань, перейдя пруд с лотосами, обогнув искусственную горку и ступив на небольшой мостик, я наконец добрался до ворот двора Мэйюань.
Я задержался у входа. Официант из Мэйюаня вышел навстречу, чтобы раскрыть надо мной зонт. Хотелось сказать ему, что не нужно — моя одежда уже промокла, — но в конце концов я промолчал. Я просто постою здесь немного, прятаться больше некуда.
Снег шел весь день, не прекращаясь до сих пор. В свете садовых фонарей хлопья оседали на точечных бутонах сливы, напоминая роящихся светлячков — то вспыхивающих, то исчезающих, призрачных и невесомых. Воистину, это были цветы не от мира сего.
Бросив взгляд на свет в окне, я услышал тихий голос официанта: Линь Цзиньи уже прибыл, еще во второй половине дня. Я кивнул ему:
— Хорошо, я понял.
Чэньюань был частным поместьем, куда, помимо узкого круга лиц, чужаков почти не пускали. Когда Линь Цзиньи впервые привел меня сюда, он рассказывал, что право посещать это поместье имеют лишь те, кто обладает высоким статусом, и он был одним из них.
Мэйюань являлся самым глубоким и наиболее характерным двором Чэньюаня. Прежде он всегда принадлежал Линь Цзиньи, но теперь ему предстояло уйти.
Я не знал, что творится у него на душе. Ноги налились свинцом, я помедлил какое-то время и лишь затем снова шагнул во двор.
Обойдя увитую сливами галерею, я вошел в главную гостиную.
Толкнув дверь и войдя, я действительно увидел его: он полулежал на диване, вертя в пальцах бокал. Лицо его уже затуманило глубокое опьянение, так что, прежде чем узнать меня, он некоторое время разглядывал меня, а затем приподнял бокал:
— Ты опоздал.
Я не опоздал. Опасаясь пробок из-за снегопада, я вышел заранее и прибыл давным-давно. Однако я действительно не зашел сразу: целый час простоял в Чжуюане, обошел весь Чэньюань кругом и вошел лишь тогда, когда тянуть дальше было уже нельзя.
Я знал, что он не в духе. Ни у кого не поднялось бы настроение, если бы его семья разорилась, а компанию поглотили, причем семья Цинь в подобной ситуации даже не протянула руку помощи.
Мало того, что они не помогли, так я сегодня еще и явился с намерением нанести удар в спину, из-за чего у меня просто не было лица, чтобы переступить этот порог.
Дождавшись, пока официант выйдет, я сказал ему:
— Прости, на улице снег, на дорогах пробки.
— Иди сюда, выпей со мной. — Он убрал закинутые на диван ноги и плеснул вина в мой бокал. Он выпил лишнего, так что часть пролилась мимо. Я взял бокал и произнес:
— Ты пьян, пей поменьше.
Он хмыкнул:
— Я не пьян. Или это ты не хочешь выпить со мной? Неужели даже в последний раз не желаешь составить мне компанию?
Я слегка замешкался, держа в руках декантер. Он уже раскусил мою цель. Я ничего не ответил, лишь наполнил его бокал, и он поднял свой, предлагая чокнуться:
— Раз пришел, так пей!
Его тяжелый взгляд впился в меня, и мне пришлось осушить этот бокал до дна. Только тогда на его лице промелькнуло подобие улыбки, и он произнес мое имя:
— Цинь Цяньюй.
Он назвал меня по имени и фамилии, а в голосе прозвучало сквозь зубы сжатое, нежелающее смириться раздражение. Я молчал, не говоря ни слова — он сейчас расстроен, и обвинять меня в порядке вещей.
Покачивая бокал, он заговорил с ноткой самоиронии в голосе:
— Наверное, ты сейчас смеешься надо мной? Надо мной, этим никчемным неудачником?!
— Нет, — ответил я.
Возможно, мой ответ прозвучал совершенно безэмоционально, так что он снова усмехнулся:
— Неужели ты не рад до безумия, что мы еще не поженились?
Я взглянул на него. В его глазах клубилась непроглядная тьма, и я не удержался от вопроса:
— Неужели в твоих глазах я именно такой человек?
Он смолчал, что означало согласие. Я больше ничего не сказал. Целью моего сегодняшнего визита было разорвать помолвку, так что разница невелика.
Помолвки обычно таковы: чувства строятся на экономическом фундаменте. Когда основа прочна, чувства могут послужить прекрасным украшением, но когда стрястись беде — каждый летит в свою сторону, куда глаза глядят.
Семья Линь и семья Цинь были старинными друзьями семьи. Помолвку заключили три года назад, оставалось лишь дождаться моего выпуска в этом году, чтобы сыграть свадьбу.
Мне оставалось учиться на магистра еще полгода. Кто бы мог подумать, что за эти полгода произойдут столь грандиозные перемены, хотя, возможно, зерна этого были посеяны гораздо раньше.
Так что он был прав: я действительно не успел жениться на нем, и мне следовало радоваться.
Не зная, как на него смотреть, я перевел взгляд на улицу. Даже в разгар глухой зимы пейзаж нисколько не утратил своего очарования. Сад действительно был спроектирован великолепно: хотя сюда перенесли цзяннаньские мотивы, в них не чувствовалось ремесленной фальши — изысканная утонченность цзяннаньских двориков воссоздана с поразительной точностью. Поскольку наша комната называлась Мэйюань, за окном расстилалась сливовая роща. В эту пору сливовые деревья выглядели куда лучше опустевшего Чжуюаня: там царили холод и запустение, и лишь остатки снега придавали бамбуку унылый вид, здесь же всё дышало жизнью.
Цветы сливы пылали жизнею, распускаясь великолепно. Их узловатые, причудливо переплетенные ветви густо усыпали плотные бутоны. Распустившиеся цветы отливали бледно-зеленым — в них не было огненной страсти красного, а в ночном снегопаде они казались еще бледнее, так что, зазевавшись, их можно было спутать со снежинками. Мне приходилось напрягать зрение, чтобы отличить лебяжий пух снега от чернильных цветов сливы.
Душой я был далеко, а потому отвлекался, краем уха ловя каждое его слово.
— К тому же, даже если ты согласился бы остаться со мной, стали бы твои родные терпеть это? Хе-хе.
Его смешок был полон горькой иронии. Вероятно, он посчитал свои прошлые слова неуместными и теперь пытался оправдаться. Впрочем, оправдываться ему было не нужно: всё, что он говорил, оказалось правдой. Он понимал семью Цинь лучше, чем я сам. После краха семьи Линь семья Цинь просто затаилась — точно так же, как он молчал мгновение назад. Все всё прекрасно понимали: стоять в стороне и не вмешиваться означало расставание, означало, что грянул гром и каждый полетел в свою сторону.
Глядя на затаившуюся в его глазах нескрываемую насмешку, я опустил взгляд и тихо произнес:
— Прости.
— Ха-хе, прости? — Он бросил на меня взгляд. — За что ты извиняешься? Тоже подумывал порвать со мной? С каких пор? С того самого дня, как семья Линь потерпела крах? Или еще раньше?
Он схватил меня за руку:
— Кем ты меня считал все эти годы?!
Его голос резко повысился. Я посмотрел на него:
— Ты пьян.
Он выпустил мою руку и тихонько усмехнулся:
— Какая прелесть, люди из семьи Цинь! Как изысканно воспитан человек из семьи Цинь: при любых обстоятельствах они сохраняют холодное самообладание, четко виддят выгоду и в каждом движении безупречны. Ха-ха, а ведь я думал, что ты не такой, как остальные члены семьи Цинь...
Опрокинув еще один бокал, он посмотрел на меня с улыбкой:
— Цинь Цяньюй, знаешь, что я больше всего ненавидел в тебе? Вот это твое вечно невозмутимое выражение лица. Радостно тебе или... всегда одно и то же. Ты держишь фасад с такой фальшью, что от тебя тошно... Порой я даже не мог разобрать, любишь ли ты меня по-настоящему или просто потому, что я твой жених.
За три года помолвки он наконец разглядел меня насквозь. Я был до предела фальшив, как он и сказал. Желая вырваться из семьи Цинь, я расточал лицемерные любезности в адрес своего жениха — семьи Линь;
А моя семья Цинь, как он и выразился, ценила лицо превыше всего. Вековой клан, вознесшийся высоко над остальными, чем сильнее дорожит чужим мнением, тем меньше желает связываться с неудачниками, не имея ни малейшего намерения продолжать какие-либо дела с кланом Линь.
Помолвка есть помолвка, свадьбы не было, а значит, семья Цинь могла с легкостью порвать с семьей Линь без малейшего укола совести. Семья Линь действительно имела полное право чувствовать себя отвратительно.
Поэтому я кивнул ему:
— Верно, я именно такой, каким ты меня назвал. Так что прости.
Простых слов извинения было недостаточно. Я поднял бокал и медленно выпил до дна. Крепкое вино обжигало горло, а присущая ему кислинка мгновенно ударила в глаза. Я на мгновение замер, неподвижно пережидая, пока жгучая кислота отступит сама собой.
Раз уж моя фальшь обнажена, Линь Цзиньи больше нечего было сказать мне. Атмосфера в комнате вмиг погрузилась в тяжелое оцепенение, и сквозь ширму из передней залы отчетливо донеслись звуки цитра. Музыкант исполнял старинную мелодию «Смех восточному ветру». Техника игры была безупречной: плавная и нежная мелодия лилась легко и свободно, навевая образы журчащих вод и беззвучно падающих на цветы снежинок, отчего вокруг становилось невероятно одиноко.
Я никогда не думал, что сочиненная мной мелодия может вызывать столь угнетающее чувство — она словно противоречила собственному названию. Это был подарок Линь Цзиньи на день рождения, но сейчас он звучал с невероятной насмешкой.
Я беззвучно усмехнулся. Как и утверждал Линь Цзиньи, у меня действительно не было сердца: пока он захлебывался в боли и жалобах, у меня хватало духу думать о посторонних вещах.
Опомнился я лишь тогда, когда услышал, как он снова зовет меня:
— Цянь Юй...
Я поднял на него глаза. Раздраженно взъерошив волосы, он заговорил глухим голосом:
— Прости... Я, я не со зла. Просто...
Все твердили, что неправ именно я, но он все равно извинялся передо мной. Я покачал головой — я понимал его. Он говорил первое попавшееся под руку: любому мужчине тяжело пережить крах на глазах у своего жениха. К тому же все эти годы он всегда стоял на недосягаемой высоте, никогда не зная неудач, и неизменно являл мне лишь лучшую свою сторону, а внезапный удар лишил его воли к жизни.
Наша помолвка изначально затевалась ради украшения. Когда же шелка не стало, отпала и нужда в моем цветке. Мне больше не стоило появляться перед ним, ведь одно лишь мое присутствие напоминало ему о часе падения.
http://bllate.org/book/25902/3095645
Готово:
