Жуньчжу, сегодня мы не будем писать стихи, давай сначала я научу тебя рисовать.
Рисование — это как рассказывать истории с помощью кисти и бумаги: что приходит тебе на сердце, то и рисуй, здесь нет строгих правил.
Говоря так, я легко провел на рисовой бумаге несколько штрихов, и на ней тут же ожила простая, но выразительная ветка сливы, словно гордо и стойко замершая на холодном ветру.
Жуньчжу в изумлении широко распахнул глаза, переполненныйдивлением и восторгом. Он бережно принял поданную мне кисть и, подражая моим движениям, попытался сделать на бумаге свой первый штрих.
Хотя линии вышли дрожащими и нечёткими, искреннее усердие и сосредоточенность мальчика наполнили этот рисунок особой, неповторимой жизненной силой.
Я терпеливо наставлял его со стороны, то и дело подбадривая смелее пробовать новое и объясняя, что в живописи главное — выражать собственные чувства, не цепляясь за внешнее сходство, а стремясь передать дух.
Пусть я не был каким-то прославленным художником и вполне мог лишь портить ученика, я всё же воспользовался моментом, чтобы потянуть время.
Сяо Аньцзы очень тихо стоял на коленях у входа, ожидая моих приказаний, а Цзян Чжихэ ждал прямо за дверью.
К слову, когда мы с Цзян Чжихэ ранее порвали отношения, я велел ему без приказа не являться во внутренние покои, однако на сам Императорский кабинет этот запрет не распространялся. К тому же о том уговоре знал лишь сам Цзян Чжихэ, никаких официальных распоряжений я не отдавал.
Если бы Цзян Чжихэ в один прекрасный день вздумал силой прорваться во внутренний дворец, он бы обнаружил, что на самом деле его никто не станет останавливать.
Ах, Цзян Чжихэ, Цзян Чжихэ, он всё-таки пришёл ко мне.
И то верно, как он мог не прийти? Дело Цзинцзянского ведомства судостроения уже подгорело, пламя лизало брови.
Цзян Чжихэ — из тех людей, кто любит держать всё под стратегическим контролем. Как и я, он не выносит того, что выходит за рамки его влияния. Текущая же ситуация была для него крайне невыгодна: прояви я хоть немного жесткости, я вполне мог бы использовать это дело, чтобы раздавить Цзян Чжихэ на корню.
Эх, затягивание времени, не считая того, что оно давало мне возможность получше подготовиться морально, не решало ни единой проблемы. Рано или поздно встречаться пришлось бы.
Не поднимая головы, я бросил Сяо Аньцзы:
— Пусть войдет.
Сяо Аньцзы отозвался и тут же бросился наружу звать Цзян Чжихэ.
От автора:
Жуньчжу: «А я… меня император вообще за человека не считает…»
Глава 23
Итак, я вновь встретился с Цзян Чжихэ.
Цзян Чжихэ был облачен в парадные чиновничьи одежды ярко-красного цвета. Алый оттенок сам по себе невероятно ярок, но на фоне болезненной бледности после недавно перенесенного недуга он приобрел непривычную мягкость и хрупкость.
Он медленно шагнул в Императорский кабинет, и солнечный свет, пробившись сквозь оконный переплет, лег пестрыми бликами на его бледное лицо, еще сильнее подчеркивая его изможденность.
Те лисьи глаза утратили прежнюю проницательность и живой блеск. Ресницы слегка опустились, а во взгляде читалась легкая усталость и болезненная затуманенность — казалось, его глаза заволокло тонкой дымкой. Былую остроту и скрытность как рукой сняло, но вместо этого проступила невыразимая, унылая тоска.
Нас разделяло всего несколько шагов.
— Недостойный слуга приветствует Ваше Величество.
Превозмогая недуг, он двигался хоть и медленно, но в конце концов опустился передо мной на колени. Звук прикосновения коленей к полу эхом разнесся по просторному Императорскому кабинету, неся в себе едва уловимую тяжесть.
Цзян Чжихэ не поднимал головы, ожидая моего позволения встать. Раз государь молчит, разве осмелится подданный поднять взор? В эту эпоху смотреть прямо в глаза Сыну Небесного означало навлечь на себя смерть, ибо императорская власть была острейшим из мечей.
Жуньчжу, похоже, почувствовал необычную атмосферу между мной и Цзян Чжихэ. Он моргнул и, растерянно дернув меня за рукав, робко позвал:
— Ваше Величество?..
Я перевел взгляд на Жуньчжу.
Присмотревшись внимательнее, я и впрямь заметил, что брови и глаза Жуньчжу до боли, невероятно сильно напоминают черты Цзян Чжихэ. Вот только выражение этих глаз было совершенно иным: Жуньчжу выглядел простодушным, наивным и даже в чем-то робким, в то время как Цзян Чжихэ без сомнения оставался острым, обладающим ослепительно опасной красотой.
На самом деле они не были похожи ни капли.
— Освобождаю от повинности, — разрешил я Цзян Чжихэ встать. — Ступай.
Последние слова предназначались Жуньчжу.
Жуньчжу с застенчивой улыбкой взглянул на меня и указал на незаконченный рисунок на столе:
— Ваше Величество, эта картина создавалась вместе с Вами, она так дорога Жуньчжу… Ваш слуга осмеливается просить: пожалуйте этот рисунок мне.
Услышав это, я опустил глаза на бумагу. По правде говоря, в ней не было ничего особенного, и исполнение оставляло желать лучшего — на уровне случайных набросков. Единственной диковинкой являлось то, что половина этой картины была написана рукой самого Сына Небесного, и не более того.
— Хорошо, забирай себе, — тут же ответил я. Отказать в такой мелочи не было никаких причин.
Услышав мое согласие, лицо Жуньчжу озарилось неудержимой радостью, глаза засияли от восторга, словно он прижимал к груди не просто рисунок, а какое-то бесценное сокровище.
Он бережно, обеими руками подхватил лист:
— Благодарю Ваше Величество, Жуньчжу удаляется.
После этого Жуньчжу присел в поклоне и попятился назад.
То ли мне показалось, но, проходя мимо стоявшего неподалеку Цзян Чжихэ, Жуньчжу словно бы замедлил шаг — это больше походило на демонстративное хвастовство.
В душе я подумал, что в этом не было никакой нужды: мы с Цзян Чжихэ уже поставили точку.
А подобные выходки Жуньчжу лишь заставляли меня вспоминать наше запутанное прошлое с Цзян Чжихэ и нынешние неловкие отношения между нами.
Больше я не позволю Цзян Чжихэ сталкиваться с Жуньчжу.
— Жуньчжу.
Когда мальчик уже собирался перешагнуть порог, я окликнул его.
Жуньчжу оглянулся, в недоумении опустился на колени в ответ на зов, а Цзян Чжихэ поднял на меня взгляд, будто ожидая, что я скажу.
— Почему ты только что не приветствовал господина Цзяна? Этакое зазнайство из-за милости к тебе — непозволительная вольность.
Произнес я холодно, но для Жуньчжу мои слова прозвучали подобно грому среди ясного неба, вмиг перепугав его до смерти.
Смертельно побледнев и закусив нижнюю губу из страха разгневать меня, Жуньчжу торопливо повернулся к Цзян Чжихэ и отвесил низкий поклон:
— Слуга… слуга приветствует евнуха-главнокомандующего Цзяна… Только что… слуга просто потерял голову от радости и совершил столь тяжкий проступок, прошу Ваше Величество помиловать.
— Пустяки.
Увидев это, Цзян Чжихэ слегка изогнул губы в улыбке. Слова предназначались Жуньчжу, но его чарующие лисьи глаза неотрывно смотрели на меня.
— Раз удостоился столь щедрой милости Вашего Величества, он поистине писаный красавец, каких поискать.
Я: …
Мне вдруг расхотелось что-либо говорить, и я махнул рукой, веля Жуньчжу поскорее убираться.
С каким именно выражением лица Жуньчжу бросил взгляд на Цзян Чжихэ, оставалось неясным, но в конце концов он прижал к груди картину и удалился.
Теперь в просторном Императорском кабинете остались только я и Цзян Чжихэ.
От автора:
Хмм… хотя мы и расстались, но, учитывая характер императора, он всё равно никому не позволит обижать Сяо Хэ. Для императора Сяо Хэ сам по себе человек, заслуживающий уважения, поэтому во время романтических отношений император не держал себя свысока и яростно защищал гордость Сяо Хэ. Даже после расставания император старается относиться к Сяо Хэ справедливо (конечно, все мы люди, а не святые, и избежать предвзятости невозможно).
Глава 24
Раньше я очень любил те моменты, когда мы оставались вдвоем с Цзян Чжихэ.
Потому что на душе воцарялось редкое умиротворение — такое бывало только после встречи с ним.
Но теперь, глядя на него, я чувствовал лишь чуждость и непривычность, а в груди отчаянно и глухо ныло сердце.
Цзян Чжихэ.
Одного лишь этого имени было достаточно, чтобы ввергнуть меня в смятение.
Он стоял там, я стоял за столом. Нас разделяло всего несколько шагов, но мы уже не могли вернуться в прошлое. Да и к чему возвращаться, если с самого начала всё пошло не так?
— Говори, зачем пришел, — прямо спросил я.
Цзян Чжихэ медленно приподнял веки, его взгляд мягко скользнул по мне, неся в себе следы едва уловимой усталости.
Лицо его казалось почти прозрачно-белым, как тонкий лед, укрытый первым зимним снегом. После тяжелой болезни его фигура стала еще более хрупкой, а яркие одежды свободно висели на плечах, подчеркивая пустоту. Страшно было представить, во что превратилось его исхудавшее тело под этими шелками.
Опустив глаза и пряча то, что таилось на дне взгляда, он произнес:
— Поздравляю Ваше Величество с обретением столь прекрасного фаворита.
— Давай к делу. Раз ты просил о встрече, то явился явно не ради пары дежурных комплиментов. — Этого и гадать не надо было, хватило бы и пальца на ноге.
Услышав это, Цзян Чжихэ едва слышно, горько и насмешливо усмехнулся:
— Недостойный слуга ныне не смеет без приказа соваться во внутренние покои, однако в Восточном теплом павильоне я оставил кое-какие поистине важные вещи. Умоляю Ваше Величество проявить милосердие и позволить мне их забрать.
И это он называет делом?
Я слегка удивился: что же там такое лежало, ради чего Цзян Чжихэ решился лично прийти и просить об этом?
Подумав немного, я направился к выходу. Заметив, что Цзян Чжихэ все еще стоит на месте, я оглянулся на него:
— Идешь? Разве ты не собирался забрать свои вещи?
Цзян Чжихэ замер на секунду, а затем поспешно отозвался:
— Благодарю Ваше Величество.
И последовал за мной.
Держась на расстоянии примерно в два шага.
Когда мы выходили наружу, верноподданный Сяо Дэцзы, дежуривший у дверей, явно опешил, но я тут же взмахом руки велел ему отступить.
Я приказал им не следовать за нами.
На самом деле мне совершенно не нужно было сопровождать его лично, можно было отправить кого угодно — хоть Сяо Дэцзы, хоть Сяо Аньцзы. И все же я пошел в Восточный теплый павильон вместе с Цзян Чжихэ.
Когда-то мы предавались там страсти, лаская друг друга до потери рассудка.
Чего уж скрывать, у меня еще оставались чувства к Цзян Чжихэ. Наш недавний разрыв в Императорском кабинете гремел на весь двор, и бесчисленное множество придворных лизоблюдов тут же почуяло ветер, осмелившись показывать Цзян Чжихэ презрительные лица.
Я не желал, чтобы Цзян Чжихэ и теперь терпел чьи-то унижения.
Пусть мы расстались, он по-прежнему оставался моим чиновником, а я — государем, которому он присягал на верность. Пока он не предает меня, я не стану намеренно чинить ему препятствия.
Сопровождая его, я делал это нарочно — напоказ всем наблюдающим из тени.
Раз Цзян Чжихэ идет в Восточный теплый павильон, я пойду с ним, чтобы каждый соглядатай знал: даже лишившись прежней близости, Цзян Чжихэ по-прежнему остается любимцем при дворе, в чьих руках сосредоточена власть над Директорией ритуалов (Силицзянь) и Красноодежной стражей.
Посмотрю я теперь, кто еще осмелится кривить перед ним лицо.
По дороге мы перекинулись парами пустых фраз: я справился о его здоровье, не говоря ни о чем серьезном. О деле с Цзинцзянским ведомством судостроения не было произнесено ни единого слова.
http://bllate.org/book/25909/3096493
Готово: