В окутанной клубами пара купальне, сквозь резную ширму из красного дерева, смутно виднелись две сплетенные человеческие фигуры.
Один лежал у края бассейна с распущенными длинными волосами, словно в хмельном дурмане, а другая — полностью обнаженная, с изогнутой тоньше ивы талией и опущенными прядями волос — выглядела донельзя двусмысленно.
Горячее дыхание струилось вниз, источая праздное искушение.
Гу Шилань сохранял абсолютное спокойствие на лице, словно земное блаженство наслаждало вовсе не его. Бесстрастно опрокинув кубок в своей руке, он вылил всю чашу ярко-красного вина прямо на лицо прислуживавшей внизу женщины.
Увидев действия высочества, женщина не только не увернулась и не отпрянула, но даже подалась прямо вперед, приоткрыв рот и смакуя вино. Не успевавшая проглотиться жидкость тонкой струйкой стекала по уголкам ее губ, а все лицо выражало томную страсть.
Полный соблазна голос, подобно сирене, манил совершить грех:
— Высочество, высочество… Телу служанки так жарко, так тоскливо. Не проявит ли высочество милосердие к этой служанке… Высочество.
Гу Шилань мягко запустил пальцы в волосы женщины, медленно лаская ее, но вдруг резко сжал их, заставив ее запрокинуть голову.
— Жарко? — раздался у самого уха исполненный насмешки голос. — Тоскливо?
Холодный взгляд Гу Шиланя упал на стоявшую перед ним женщину.
Та затуманенными глазами в упор смотрела на несравненно прекрасного мужчину и, словно зачарованная, бормотала:
— Да, умоляю высочество, пожалейте служанку…
Приговаривая это, она перетянула руку Гу Шиланя на собственную белоснежную грудь и тяжело задыхалась.
Глядя на столь дерзкий поступок женщины и пылающее страстью лицо, на ее похожий на вишенку ротик, который то открывался, то закрывался, словно готовясь принять самое заветное сокровище, Гу Шилань на мгновение замер и неожиданно, совершенно некстати, вспомнил губы Гу Сяо.
Совсем не такие сладкие и приторные, как у избалованной наложницы, и не такие, как у актеров, что в любой момент могут надуться в ожидании поцелуя.
Гу Сяо казался ему скорее чашкой чая — прохладного, густого и ароматного, свежего и естественного, но в то же время наивного и ничего не ведающего, затягивающего на самое дно и не отпускающего.
Не отпускающего?
Сердечко Гу Шиланя дрогнуло, а затем на губах расцвела улыбка. Неужели вкус Гу Сяо действительно был настолько затягивающим?
В прошлый раз это был лишь легкий поцелуй, но он встретил смутное отторжение и сопротивление со стороны Гу Сяо — должно быть, тому не по душе подобные вещи.
Как же хочется испробовать его снова. Тот наивный, столь чистый поцелуй.
Заметив, что высочество долго ей не отвечает, и увидев, что он попросту витает в облаках, наложница обрадовалась и осмелилась медленно приблизить свои губы к Гу Шиланю.
Раньше у нее не хватило бы смелости первой приблизиться к высочеству — никто не смел бросать вызов его величию, но стоило только подумать: у высочества до сих пор нет ни жен, ни наложниц, не говоря уже о потомстве, и если она понесет от него ребенка…
В глазах женщины мелькнула решимость. Стиснув зубы, она прижалась поцелуем к прекрасному лицу, о котором грезили бесчисленные женщины и мужчины…
Гу Шилань, всё еще колебавшийся, позвать ли Гу Сяо прислуживать, внезапно почувствовал, как к нему устремился приторный сладкий запах. Не раздумывая, он взмахнул рукой и вышвырнул приблизившегося человека из купальни.
Придя в себя, Гу Шилань посмотрел на скорчившуюся от боли женщину взглядом ледяным и пронзительным, в котором не было ни капли жалости. Подумав мгновение, он громко позвал стражу:
— Выволоките ее вон, отрубите ей руки и ноги и выбросьте за ворота поместья.
Лежавшая на земле женщина мгновенно сломалась:
— Высочество, высочество, служанка знает свою вину! Высочество… пощадите служанку на этот раз! Высочество, я клянусь, больше никогда… Высочество, а-а-а!
Выслушав это, Гу Шилань взглянул на жалкую женщину, слегка приподнял уголки глаз, лукаво усмехнулся и опустился на корточки.
Внимательно разглядывая заплаканные, омытые слезами глаза женщины, он с напускным простодушием произнес слово за словом:
— Это ведь ты сама сказала, что тебе жарко. Этот ван отправляет тебя проветриться за ворота поместья — должна быть благодарна. И это твои руки и ноги не знали покоя, так что этот ван помог тебе их срубить, чтобы впредь не оскорбляла других. Ты не только неблагодарна, но еще и обвиняешь этого ван — какая же ты бессовестная.
— Увести.
Бросив эту легкую фразу, он больше ни разу не взглянул на землю.
— Высочество!
Все отчаянные мольбы не принесли ни капли надежды. Женщина без сил осела на пол, и лишь когда стражники поволокли ее за собой, она осознала: она кончена.
Она погибла окончательно!
Гу Шилань уже очень давно ничего не видел во сне, не говоря уже о снах про других людей, а уж тем более странных снах, где фигурировал Гу Сяо.
Впервые Гу Шилань встретил Гу Сяо на улицах Цзинду. В то время мать Гу Шиланя была еще жива, и их процессия как раз собиралась отправиться на праздник фонарей.
Хотя Гу Шилань тогда был мал возрастом, он уже носил роскошные шелка, обладал благородными чертами лица и держался с поистине императорским достоинством.
Чего уж говорить о толпе служанок и слуг, окружавших его со всех сторон — от него исходила такая заносчивая и высокомерная аура неприступности, что прохожие заблаговременно уступали дорогу.
Не успели они дойти до конца улицы, как шествие было прервано шумными криками и бранью:
— Стоять! Паршивая шавка, еще раз побежишь — ноги переломаю! Стоять, кому говорят, ублюдок…
Речь не успела завершиться, как перепачканный грязью и с растрепанными волосами ребенок упал прямо перед Гу Шиланем.
— Ланянь! Ты в порядке? — наложница Гуй в испуге оттянула сына в сторону и принялась его расспрашивать.
— Ребенок цел, матушка может не тревожиться.
Получив успокаивающий ответ, наложница Гуй перевела взгляд на ребенка на земле, исполненный легкого беспокойства.
Она еще не успела приказать слугам поднять мальчика, как ее опередил преследовавший его дородный мужчина.
— Наконец-то поймал тебя, ублюдок! Посмотрим, побегаешь ли еще. Совсем храбрым стал? Пока меня не было, умудрился отпустить эту дохлую девчонку! Вернемся — я тебе покажу, где раки зимуют, тьфу!
Столь невыразимо грязные ругательства долетели до ушей наложницы Гуй, отчего все слуги перепугались до смерти, побледнев лицами:
— Просим благородную госпожу о милосердии! Просим благородную госпожу о милосердии!
— Что это вы? Ничего страшного, поднимайтесь все.
Сказав это, она перевела взгляд на остолбеневшего громилу и мягко произнесла:
— В чем провинился этот ребенок, что ты затеял убить его?
Увидев такое зрелище, мужчина сообразил, что, должно быть, потревожил высокопоставленную особу, и замялся в нерешительности.
Но, бросив взгляд по сторонам и заметив вокруг обычных простолюдинов, он снова обрел уверенность — даже чиновники не смеют казнить людей по своему произволу!
И он громко завопил:
— Он — купленный мной слуга, какая мне разница, как его учить? Мой собственный человек, хочу бью, хочу убиваю, какое твое дело? Поумнеешь — так убирайся с дороги пораньше.
Наложница Гуй нахмурила брови и еще ничего не успела сказать, но у Гу Шиланя не хватило на это терпения. Развернувшись, он вытащил из ножен меч висевшего рядом стражника и в мгновение ока приставил его к горлу громилы, сощурив глаза с легкой улыбкой:
— Жить надоело? Сказал бы этому высочеству, этот высочество помог бы тебе умереть так красиво, как надо.
http://bllate.org/book/26077/3122516
Готово:
