Тан Соянь непрерывно работал уже больше сорока часов, не смыкая глаз.
Праздник Весны — радостное время, оживлённое и сулящее воссоединение. Но это справедливо лишь для обычных людей, а для врачей-офтальмологов Праздник Весны — настоящее тяжелое испытание. Каждый год в эту пору со всех концов света поступает множество пациентов с глазными травмами и неотложными состояниями: тем, кому глаза обожгло или разорвало петардами, экстренно назначают операции, пытаясь наперегонки со временем спасти зрение.
С самого первого дня, как Тан Соянь переступил порог больницы, не было еще ни одного года, чтобы он встретил Праздник Весны дома.
Только что закончилась операция. Операционная сестра еще проверяла инструменты, а санитарка помогала приводить в порядок операционный стол. Тан Соянь не спешил уходить — он присел на стул прямо в операционной.
В ординаторскую зашел дежурный врач и тихо обратился к нему:
— Директор Тан, не хотите отдохнуть? Я только что узнал в приемном покое, пока что экстренных операций нет.
Сказав это, он сам горько усмехнулся:
— На какое-то время передышка, надеюсь, это не временно.
Тан Соянь кивнул и произвел:
— Будем надеяться.
Напротив кабинета Тан Сояня возвышался больничный корпус. Больница — место, где праздничная атмосфера почти не ощущается; в такие дни те, кто хоть как-то мог вернуться домой, уехали, а те, кто все еще лежал в стационаре на Праздник Весны, понятное дело, были вовсе не настроены праздновать. И все же некоторые родственники больных сами принесли маленькие красные фонарики, и сквозь стекла окон виднелись то тут, то там крошечные огоньки.
В больнице красный цвет никогда не считался хорошим предзнаменованием, однако сейчас эти редкие точечные проблески красного света удивительным образом наполняли сердце теплом.
Тан Соянь бросил взгляд на телефон: едва перевалило за четыре часа утра.
В операционную он зашел еще в семь вечера, а вышел только сейчас. За плечами больше десятка проведенных операций, и от долгого предельного напряжения нервы оцепенели, почти потеряв чувствительность. На самом деле расслабляться было еще рано — следующая экстренная операция могла поступить в любой момент.
В кабинете стояла простая раскладная кровать — ее заранее приготовили для него ординаторы. Зная, что ему придется дежурить в больнице все эти дни, врачи из его отделения давно провели всю необходимую подготовку к бою. Тан Соянь не стал ее доставать: до рассвета нужно было сохранять ясную голову.
В ящике стола завибрировал телефон. Там скопилось множество сообщений; Тан Соянь открыл их и бегло просмотрел. Большинство поздравляли с Новым годом, но от Тан Нина вестей не было.
Он открыл закрепленный чат с Тан Нином и отправил строку: «С Новым годом, Сяо Нин».
Тан Нин ничего не ответил — вероятно, уже спал.
Последнее сообщение в окне диалога было отправлено полмесяца назад. В преддверии праздников у них едва находилось время даже для телефонных звонков.
Слегка умывшись, Тан Соянь на мгновение приник к рабочему столу в полудреме. Стоило закрыть глаза, как в голове тут же начинали мелькать бланки анализов и КТ-снимки глазных яблок.
Офтальмологическое отделение Третьей больницы гремело на всю округу. Пациенты, которым не смогли помочь в других провинциях, ехали сюда за надеждой, а люди с острыми травмами глаз в первую очередь устремлялись в Третью больницу — казалось, стоило добраться сюда, как на душе становилось спокойнее и зрение было спасено.
Тан Соянь занимал должность заместителя директора офтальмологического отделения Третьей больницы и слыл ее главным мастером скальпеля.
Он был прямым учеником профессора Сюй Ши, нынешнего ректора больницы. Старший Сюй лично привез его из-за границы, заставив сменить академическую науку на практику, а тишину лабораторий — на операционную и скальпель в руке. Многие пациенты охотно отказывались от медицинской страховки и платили из собственного кармана, лишь бы попасть в Третью больницу, и шли они как ради профессора Сюй Ши, так и ради Тан Сояня.
У Тан Сояня была невероятно твердая рука, а его решения в критических ситуациях отличались безупречной точностью и решительностью. Глазные болезни, на которых другие провинциальные больницы уже поставили крест, после его вмешательства получали шанс на исцеление, и такие пациенты буквально боготворили его.
Не успел он передохнуть и двух часов, как перед шестью часами утра в дверь постучал ординатор:
— Директор Тан, в экстренном порядке поступил пациент со свежей травмой глаза: разрыв глазного яблока слева, отслойка сетчатки. В приемном просят вас подойти посмотреть.
Тан Соянь полностью проснулся в ту самую секунду, когда отворилась дверь. Едва ординатор умолк, он уже поднялся на ноги и вышел следом.
В офтальмологии Третьей больницы не было слабых врачей, однако родственником пострадавшего оказался терапевт из их же больницы, который настаивал, чтобы эту операцию провел именно Тан Соянь.
Пациенткой оказалась четырехлетняя девочка, которую родители привезли к бабушке встречать Новый год. Среди ночи, когда вовсю палили фейерверки, ее глаза пострадали от взрыва взлетевшей петарды. Вокруг левого глаза чернели следы от ожогов пролетевших близко искр, несколько ожогов имелось и на веках правого глаза. Ближайшая уездная больница была не в силах справиться с такой операцией — там лишь оказали первую помощь, после чего скорая всю ночь везла ребенка сюда.
Отец девочки работал ординатором на терапевтическом отделении этой же больницы. Сейчас коллеги обошлись без лишних любезностей и приветствий: профессиональная выучка позволяла ему с холодным рассудком слушать рассказ врача о возможных последствиях операции и быстро подписать согласие. Его жена горько плакала, но старалась вести себя тихо, чтобы не мешать работе докторов.
Возврат сетчатки на место, полная аккуратная зашивка — если говорить исключительно об этой операции, Тан Соянь выполнил ее с безупречным мастерством.
Однако предугадать все послеоперационные реакции и дальнейшее развитие событий было невозможно. Сколько зрения удастся сохранить, не начнет ли глазное яблоко усыхать, не произойдет ли повторная отслойка сетчатки — все это предстояло выяснить позднее.
Тем не менее было ясно одно: полностью исцелить этот глаз не удастся, и с огромной вероятностью малышка в дальнейшем будет познавать мир лишь с помощью одного глаза. К счастью, пострадал только один глаз — в ту же ночь Тан Сояню довелось оперировать парня с разрывом обоих глазных яблок: семнадцатилетнего старшеклассника, которому через несколько месяцев предстояло сдавать выпускные экзамены.
Перед лицом болезней и травм все равны, и недуг не сделает ни малейшей скидки из-за твоего положения. Этому старшекласснику впереди предстояла еще и пересадка роговицы, но сколько удастся сберечь зрения — не мог предсказать никто.
Поэтому никаких волшебников не существовало: сколь бы искусен ни был врач, в конечном счете он оставался лишь смертным.
Тан Соянь покинул больницу и отправился на законный отдых лишь в полдень второго дня нового года. После обхода он еще раз отдельно заглянул в палаты к нескольким пациентам, за состоянием которых требовался особый присмотр; ординатор шел по пятам, вполголоса докладывая об их послеоперационном прогрессе. Только раздав последние указания, Тан Соянь переоделся и ушел с работы.
Несколько дней он не покидал стен больницы: когда он вошел туда, еще ощущалось дыхание уходящего года, теперь же праздничное настроение почти сошло на нет.
Сначала он заехал домой, принял душ и сменил одежду. Родители уже несколько раз звонили ему, интересуясь, когда он вернется; оба пожилых профессора китайской медицины сильно переживали из-за его ночных дежурств, хотя обычно Тан Сояню не приходилось дежурить по ночам. В телефоне по-прежнему не было ни весточки от Тан Нина, и, закончив мыться, Тан Соянь набрал его номер.
На звонок ответил практикант — молодой, звонкий студенческий голос произнес:
— Здравствуйте, доктор Тан сейчас не может подойти к телефону.
Тан Соянь поинтересовался:
— В операционной?
Собеседник предельно вежливо отозвался:
— Да, у доктора Тана экстренная операция. Перезвонить вам, как только он освободится?
Тан Соянь ответил:
— Не нужно, ничего особенного.
Они с Тан Нином уже много дней не созванивались. Тан Соянь давно забыл, на что именно обиделся Тан Нин: в последнее время тот был безумно занят.
Стоило Тан Нину разозлиться, как это состояние затягивалось надолго. Он погружался в ледяное молчание на долгие недели — в том самом периоде так называемого взаимного охлаждения. Тан Соянь не умел особо утешать обиженных; в молодости он пытался каждый раз извиняться и искать примирения, но безрезультатно — это лишь сильнее распаляло Тан Нина. В конце концов, со временем Тан Соянь перестал сопротивляться.
Как и в этот раз: Тан Соянь уже позабыл причину обиды, а Тан Нин все еще не показывался на глаза, сбрасывал звонки и оставлял сообщения без ответа.
Продежурив четыре дня подряд, Тан Соянь чувствовал себя истощенным и морально, и физически. Отоспавшись дома, он наконец поехал к родителям.
Оба родителя Тан Сояня преподавали китайскую медицину. Отец уже вышел на пенсию, а мать никак не могла усидеть без дела — университет вновь заключил с ней контракт, вернув к преподаванию. Между традиционной китайской и западной медициной веками пролегла степа, у каждой стороны были свои методы и принципы, и порой в семьях врачей разных школ случались жаркие споры. Однако их собственный дом отличался редкой гармонией, и никаких раздоров у них отродясь не бывало.
Когда Тан Соянь решил изучать западную медицину, родители поддержали его и даже гордились его успехами. Единственным огорчением в их сердцах оставалось лишь то, что жизнь сына не давала им покоя. За столько лет они давно смирились с тем, что изменить уже не в силах, но их тревожило, что отношения с Тан Нином отличались чудовищной нестабильностью.
— Сяо Тан сегодня дежурит? — небрежно бросила мать, словно между делом.
— Угу, дежурит, — кивнул Тан Соянь, вытаскивая из тарелки отца жареный пельмень и отправляя его в рот.
— А ночная смена у него сегодня есть? Может, позовешь его к нам, завтра вместе пообедаем? — продолжала расспрашивать мать, переворачивая пельмени на сковороде.
Выйдя из кухни, Тан Соянь присел у обеденного стола и ответил:
— Он занят в последнее время, забудь.
Родители синхронно взглянули на сына, после чего мать продолжила жарить пельмени, а отец — ставить на стол тарелки. С удивительным взаимопониманием они оба решили больше не развивать эту тему.
С тех пор как они сошлись с Тан Нином, тот переступал порог их дома считанные разы. Поначалу родители Тан Сояня не принимали их союз, а когда наконец смирились, отношения Тан Нина с ними оставались натянутыми — ему просто не нравилось бывать здесь. Впрочем, и сам Тан Соянь редко наведывался в дом Тан Нинов, да и Тан Нин заглядывал туда нечасто.
Тан Нин прямо говорил, что не желает видеть Тан Сояня в своем родительском доме.
Пока родители хлопотали на кухне над ужином, Тан Соянь достал телефон и отправил Тан Нину сообщение: Приедешь завтра пообедать?
На этот раз Тан Нину хватило совести ответить. Письмо пришло как раз в тот момент, когда Тан Соянь садился за стол: Завтра ночная смена.
Тан Соянь напечатал в ответ: Тогда приедешь сегодня? Заехать за тобой?
Тан Нин: Не надо, сверхурочные. Передавай привет дяде и тете.
Тан Соянь отложил телефон и принялся за еду.
Отец с матерью то и дело бросали на него взгляды, подкладывая лучшие кусочки. Сначала Тан Соянь пытался делать вид, что ничего не замечает, но старики смотрели на него слишком часто. Не выдержав, Тан Соянь рассмеялся:
— Хотите что-то сказать — говорите. Что вы всё на меня пялитесь?
— Ничего, ничего мы не хотим говорить, — мать снова подложила ему еды. — Ешь давай.
С улыбкой Тан Соянь покачал головой:
— По вашим глазам совсем не скажешь, что вам нечего сказать. Спрашивайте уже, профессора.
Пожилые супруги лишь покачали головами, не проронив лишнего слова.
После ужина Тан Соянь составил отцу компанию за чашкой целебного чая. Старик заметил, что лицо у сына осунулось и выглядит нездоровым, на что Тан Соянь успокаивающе произнес:
— Ничего страшного, просто в последнее время устал, закрутился.
— Как обстоят дела в этом году? Всё еще столько же пациентов? — поинтересовался отец.
Тан Соянь издал утвердительное «мгм» и, массируя переносицу, ответил:
— За два дня, в канун и в первый день нового года, приняли больше двухсот экстренных пациентов с глазными травмами.
— Эх… — вздохнул отец. — Разве их не запретили взрывать?
— Только благодаря запрету их всего двое с небольшим сотней, а без запрета цифра выросла бы вдвое.
— По мне так этот запрет должен быть абсолютным, без всяких разделений на города и пригороды, и в пригородах тоже нужно запретить. Хватит думать об экологии, подумайте лучше о зрении — калечить глаза из-за какой-то хлопушки форменное безумие. — Мать вынесла на стол фрукты, чувствуя, как у нее сжимается сердце от подобных рассказов.
— Дело ведь не только в петардах. Брызги раскаленного масла, попадание печной сажи — всякого хватает, верно? — Отец подлил Тан Сояню чаю и покачал головой. — Некоторым детям не терпится встретить праздник с огоньком, пошуметь, так что полностью всё запретить тоже неправильно.
— Неужели нельзя обойтись без этого шума, обязательно палить всякую дрянь? — Мать по-прежнему не желала с этим мириться, мысленно оплакивая каждого пострадавшего.
Посидев за чаем и разговорами, Тан Соянь уже собирался уходить — родители не хотели отпускать его так поздно, но на следующий день ему снова нужно было на работу, а ехать отсюда было слишком далеко.
— Давай я соберу тебе еды, завтра на работе поешь? Не захочешь готовить — просто разогреешь. — Произнося это, мать уже приготовила несколько контейнеров и аккуратно складывала их в сумку.
— Не нужно, я все равно не знаю, во сколько освобожусь, поем в больнице, — отказался Тан Соянь.
— Ну тогда положу поменьше контейнеров? Разогреешь в обед на работе. — Она послушно вынула коробочки обратно.
Тан Соянь не стал упорствовать, улыбнулся и согласился:
— Ладно.
Раньше Тан Сояню казалось, что его родители всегда излишне строги, но в последние годы они почему-то казались ему все более очаровательными, напоминая малых детей. Наверное, в отношениях родителей и детей всегда наступает момент, когда они меняются ролями.
Мать поставила пакет с собранной едой на тумбочку у входа и вдобавок вручила ему целую сумку фруктов, оставшихся от новогодних подарков учеников, велев угостить коллег в больнице.
Тан Соянь усмехнулся:
— Если я начну раздавать угощения, они побоятся их взять.
— Ты что, такой страшный? — смеясь, укорила его мать. — Улыбайся почаще на службе, не ходи с вечно хмурой физиономией.
— Да я и не хмурюсь, у меня вполне миролюбивый вид, от меня даже практиканты по углам не прячутся, — обреченно вздохнул Тан Соянь.
— У тебя от природы неприветливое лицо, совсем как у меня, — встрял отец. — Раньше студенты при одном моем виде тряслись от страха.
— И хвастается этим, будто совершил подвиг, — рассмеялась мать. — Ступай давай, поезжай отдыхать.
Тан Соянь кивнул — действительно было пора.
Мать стояла в дверях, наблюдая, как он обувается, держа в руках его пальто, и сразу помогла надеть его, как только он встал.
— Вы с Сяо Таном… — она помедлила, но все же решилась заговорить. Тан Соянь перевел на нее взгляд, ожидая продолжения. — Вы случайно снова не разбежались?
Услышав это, Тан Соянь улыбнулся:
— С чего бы это? Ничего подобного.
— Я смотрю, каждый раз, когда ты приезжаешь, ты сам не свой, совсем не похоже, что вы живете вместе… Если вы разошлись, не бойся сказать, не держи в себе, — она заглянула ему в глаза и осторожно продолжила: — Мы с твоим отцом видели много таких пар… сходиться и расставаться — это в порядке вещей. Если ты действительно остался один, скажи маме, я хотя бы смогу почаще наведываться к тебе и наводить порядок.
— Да нет же, говорю тебе правду. — Тан Соянь опустил взгляд на мать, которая так осторожно подбирала слова, и чувствуя, как смягчается сердце, обнял ее за плечи. — Не переживай за меня, у меня все отлично. В следующий раз я привезу его с собой, перестань надумывать лишнего.
— Ладно, раз все хорошо… — мать похлопала его по руке, не меняя позы в его объятиях. — Не хочет ездить — не заставляй, только вы сами не ссорьтесь.
— Хорошо, — кивнул Тан Соянь и издалека кивнул отцу: — Я поехал.
— Ступай, веди аккуратно, — донеслось из глубины квартиры.
http://bllate.org/book/26166/3133177
Готово:
