Люди на ипподроме переглядывались, не понимая, как это обычная верховая езда вдруг превратилась в «уединение для беседы».
Однако, как бы ни было велико их любопытство, никто не смел открыто обсуждать это, не говоря уже о том, чтобы подглядывать.
Дела императора — не то, о чем им положено расспрашивать.
Тем более что Ваше Величество сейчас был не в духе, источая вокруг ледяную ауру, совершенно не похожую на обычную… И потому желающих навлечь на себя неприятности не нашлось вовсе.
Все евнухи и стражники потупили взоры и направились к дальнему концу ипподрома.
Никто не смел издалека подать голос.
А Гу Цзинъюань, сидевший верхом на лошади, уже соскользнул на землю и с недоумением спросил:
— Ваше Величество?
Пока толпа не разошлась окончательно, Лун Яньчжао хранил молчание.
Он был даже выше ростом, чем те быстороногие скакуны, на которых они ездили. Погладив своего любимого коня, Лун Яньчжао знаком велел тому ступать порезвиться самому.
Когда все разошлись, вокруг воцарилось пустое пространство и больше никто не мог услышать их разговор, Лун Яньчжао наконец медленно заговорил:
— Оказывается, А-Юань умеет ездить верхом.
Гу Цзинъюань ответил:
— Подданный действительно ездил верхом.
— Тогда почему ты не сказал Мне об этом? — в голосе Лун Яньчжао сквозила смутная угроза.
Но на этот раз Гу Цзинъюань промолчал.
Безмолвный Гу Цзинъюань по-прежнему почтительно стоял в стороне, опустив руки вдоль тела и потупив взор.
Его ресницы были густыми и длинными, а веки слегка приподняты, что в сочетании с таким углом наклона головы не позволяло Сын Неба разглядеть его выражение лица.
Лун Яньчжао очень нравился этот его покорный и кроткий вид.
Но иногда это молчаливое сопротивление юноши вызывало у него глухое раздражение.
Конечно, больше всего его беспокоило вовсе не то, что нужно было разбираться в таких мелочах: умеет ли Гу Цзинъюань ездить верхом и почему он об этом умолчал.
А то, что только что, в тот самый миг, стоявший перед ним Гу Цзинъюань до боли напоминал Чэн Иньчжо из его воспоминаний.
Настолько… что казалось, будто это один и тот же человек.
Раньше сходство виделось лишь во внешности.
Похожа была линия бровей со шрамом.
Во всем остальном — манерах, характере — они были совершенно разными.
Именно поэтому Лун Яньчжао никогда по-настоящему не воспринимал его как того человека.
В его глазах Гу Цзинъюань любил и почитал его, будучи преданным и важным сановником. Когда придет время и они добьются своего, он щедро отблагодарит Гу Цзинъюаня и позаботится о нем.
Независимо от того, решит ли Гу Цзинъюань и дальше служить при дворе или войдет во внутренние покои как его любимый наложник.
Он мог пообещать всё.
Поскольку он уже мысленно всё обдумал и взвесил, Лун Яньчжао всегда был уверен в себе — уверен, что сможет удержать эти отношения в нужных рамках.
Но только что…
Лун Яньчжао вдруг потерял эту уверенность.
Ему внезапно показалось, что, возможно, он вовсе не так хорошо понимает Гу Цзинъюаня, как думал раньше.
И он никак не мог взять в толк: как могут быть настолько похожими два совершенно разных человека?
— Все вокруг говорят, что господин Гу возвышен и спокоен, чужд тщеславия и жажды наживы… — снова заговорил Лун Яньчжао, и его голос из-за сдерживаемых чувств стал хрипловатым.
— …Яоян и сам утверждал, что ты добр ко мне и не ждешь ничего взамен.
— Ваше Величество?
Заметив неладное, Гу Цзинъюань невольно поднял взгляд на Лун Яньчжао.
И тут же встретился с ним глазами: взгляд Лун Яньчжао был полон придирчивого осмотра и оценки, а также легкого, скрытого холода.
От этого холода Гу Цзинъюань даже слегка зобялся.
Его глаза округлились, черты лица оставались столь же прекрасными, как на картине, а взгляд — чистым и ясным, в нем лишь проступало чуть больше недоумения и сомнений.
Словно какое-то наивное маленькое животное.
Сын Неба крепко сжал кулаки, так что суставы пальцев громко хрустнули.
Внезапно он протянул руку и ухватил Гу Цзинъюаня за подбородок. Лицо юноши, размером с ладонь, казалось полностью закрытым его крупной рукой — хрупкое и жалкое.
Глядя прямо в это лицо и потирая большим пальцем его острый подбородок, Лун Яньчжао наконец произнес:
— А-Юань, случаем, не намеренно ли ты подражаешь Чэн Иньчжо?
Внезапно услышав такой вопрос, Гу Цзинъюань с еще большим недоумением поднял на него глаза.
В тот же миг вновь раздался низкий, но приятный голос императора, в котором сквозило скрытое предупреждение:
— Независимо от того, так это или нет, Я не хочу, чтобы ты поступал подобным образом.
Вечер, когда небо было усыпано багряными облаками заката, не принес немедленного ответа от Гу Цзинъюаня.
Стоя спиной к свету, он походил на смутную тень, на фоне которой даже пламенеющее небо казалось лишь легким украшением.
Но именно этот Гу Цзинъюань замер в оцепенении, услышав слова Лун Яньчжао.
Со всех сторон подул прохладный ветер, растрепав его аккуратно собранные волосы.
Пряди волос трепетали у него на лбу, а Гу Цзинъюань все смотрел на императора, и в его глазах читались шок, непонимание и множество… тех чувств, которые Лун Яньчжао тогда так и не смог разглядеть.
Он видел лишь то, как хрупкая фигура юноши одиноко застыла в лучах заходящего солнца, и от этого выражения лица веяло какой-то неизбывной тоской и одиночеством.
На мгновение Лун Яньчжао даже показалось, что Гу Цзинъюань сейчас растает легким дуновением, невесомо рассеявшись, подобно остальным порывам холодного ветра.
Это заставило Лун Яньчжао невольно протянуть другую руку и крепко сжать его запястье.
Впрочем, всё это длилось лишь одно мгновение.
Гу Цзинъюань уже снова стал прежним Гу Цзинъюанем: он вновь опустил глаза и почтительно произнес:
— Ваше Величество заблуждается, подданный никогда никому не подражал.
Его тон был ровным, манеры — безупречно вежливыми, на губах даже играла легкая улыбка, ничем не отличающаяся от их обычной повседневной манеры общения.
Поскольку он никогда так не поступал, его не волновало, правильно ли его поняли.
Он даже не собирался принимать близко к сердцу этот тяжелый по атмосфере разговор.
Словно полностью понимая все мысли и заботы императора, Гу Цзинъюань добавил:
— И в будущем не стану.
Тем временем в док-дворце временной резиденции Дун Чэнь по собственной инициативе разыскал Гу Шэньмина.
После завершения охоты многие чиновники уже разъехались обратно в столицу, но Гу Шэньмин занимал лишь праздную синекуру и, не имея никаких дел, решил остаться здесь еще на несколько дней, чтобы полюбоваться пейзажами.
Обычно Дун Чэнь был заперт в дворцовых стенах, где на каждом шагу действовали строгие запреты, и встретиться с кем-то посторонним для него составляло огромный труд.
Теперь же, когда представилась долгожданная возможность, он каждый день прибегал к старшему господину, чтобы обсудить с ним дела.
— Старший господин хочет, чтобы я прислуживал императору, но нужно ведь, чтобы и император соизволил меня призвать! Прошел еще один день, а император вовсе забыл о моем существовании!
Дун Чэнь залился слезами.
Увы, Гу Шэньмин не обладал терпеливым нравом и с раздражением бросил:
— Когда мой отец впервые привел Гу Цзинъюаня во дворец, император приметил его с первого же взгляда! Проиграть какому-то книжному червю — как у тебя хватает наглости называть себя выходцем из Наньфэнгуаня!
Дун Чэнь уловил в его словах раздражение и догадался, что своими ежедневными визитами порядком надоел старшему господину.
Гу Шэньмин падок на женскую красоту, и когда к нему обращались люди вроде Дун Чэня, он обычно не отказывал.
Однако каких только красавиц не повидал старший господин, потерять рассудок из-за одного лишь Дун Чэня он бы не смог… К тому же Дун Чэня с одобрения его отца специально привели во дворец на замену Гу Цзинъюаню, и он все еще оставался девственником.
Избегая лишних хлопот, Гу Шэньмин не стал бы трогать его, даже если бы тот ему приглянулся.
В худшем случае — позволил бы себе легкие вольности.
Сам же Дун Чэнь был бы только рад, если бы старший господин забрал его к себе: после того как его в прошлый раз отходили палками, ему жутко хотелось сбежать из дворца.
Но Гу Шэньмин был против.
Дун Чэнь уже успел насмотреться на его крутой нрав и жестокие методы, поэтому, заметив признаки недовольства, тут же умолк.
Замолчав, Дун Чэнь перевел взгляд и снова заговорил:
— Быть может, мы выбрали неверное направление… Быть может, в господине Гу есть что-то схожее с тем северным княжичем… Старший господин, не расскажете ли мне об этом княжиче?
Кое-что об этом Гу Шэньмин знал, да и рассуждения Дун Чэня казались ему здравыми: возможно, причина, по которой Гу Цзинъюань снискал столь безумную милость, кроется вовсе не в постельном искусстве…
— Чэн Иньчжо — любимый сын вана Бэйжун. Говорят, он скоро сменит наследника Бэйжун и станет новым ваном.
Услышав это, Дун Чэнь изумился:
— Неужели у него столь высокое положение?
— А ты думал, почему наш император предпочтет искать замену, а не добиваться того луча света? — Гу Шэньмин издал сальный смешок.
Гу Юаньцзинь никогда не воспринимал императора как истинного государя, да и сам он, будучи сыном такого человека, относился к Сыну Неба без должного пиетета.
Особенно чуждое ему безумное упорство Лун Яньчжао казалось простым баловством для такого гуляки, как он.
— Но я слышал… — проигнорировав неуважительный тон собеседника, Дун Чэнь продолжил расспросы, которые его искренне интересовали:
— Император повстречал того княжича во время странствий на Севере. В те времена император был еще совсем юнцом. Прошло столько лет, откуда ему знать, как теперь выглядит тот княжич?
— Потому что Чэн Иньчжо обладает несравненной, ослепительной красотой, и его портреты то и дело расходились по всему Даи. — При этих словах Гу Шэньмин вспомнил, что у него как раз хранился один такой свиток.
Гу Шэньмин не был большим ценителем живописи, но изображенный на свитке человек и впрямь отличался поразительной внешностью, поэтому он частенько разворачивал его ради забавы.
Отправляясь в эту поездку, он захватил его с собой.
Раз уж он взял его в дорогу, Гу Шэньмин не стал жадничать и прямо при Дун Чэне развернул картину.
Изысканный свиток медленно раскрылся, являя взору выписанного умелой рукой юноши с дерзким и ярким выражением лица.
Судя по всему, портрет вышел из-под кисти придворного живописца: техника была безупречной, а сходство — поразительным.
И с первого же взгляда казалось, будто человек на бумаге — это и есть господин Гу.
Дун Чэнь тут же пораженно ахнул.
Черты лица, облик — они были точь-в-точь одинаковыми!
— Какое же тут сходство? Разве может презренный ничтожный Гу Цзинъюань равняться с ним? — Гу Шэньмин высмеял его за неопытность. — К тому же, с его вечно кислым выражением лица, разве может он тягаться со статикой и очарованием этого княжича?
Хотя на самом деле в его словах сквозила банальная зависть.
Ведь Гу Цзинъюань никогда ему не улыбался.
Однако Гу Шэньмин не собирался признавать собственную непривлекательность. Пока он продолжал насмешливо ухмыляться, Дун Чэнь всмотрелся внимательнее и, немного успокоившись, обнаружил… что между человеком на картине и господином Гу всё же есть небольшие различия.
Главное отличие заключалось в выражении лица и манерах.
Брови человека на портрете были гордо взметнулись вверх, во взгляде читались живость и удаль.
Тогда как господин Гу всегда держался сдержанно, его черты лица были правильными и тонкими, с оттенком некоторой отстраненности…
Вспомнив, с каким бесстрастным лицом господин Гу держался в тот день в заднем саду… Дун Чэнь торопливо покачал головой.
Гу Шэньмин пояснил:
— Это портрет четырехлетней давности, его написал бэйжунский художник ко дню рождения княжича, когда тому исполнилось шестнадцать. Абсолютное сходство, эта вещь стоит тысячи золотых! Хотя у меня лишь копия… подлинник хранится у самого императора.
Красота Чэн Иньчжо поражала воображение, и любые его портреты неминуемо расходились по свету. Неизвестно по какой причине, но четыре года назад среди дани, поднесенной Бэйжуном, затесался и этот свиток.
Разумеется, в отличие от тех, что ходили в народе, этот свиток был подлинным.
По словам бэйжунских посланников, на нем был изображен их Третий принц, младший и самый любимый сын бэйжунского вана.
С тех пор император бережно хранил этот свиток во дворце.
Вскоре отец, прознав о тайных желаниях императора, отыскал Гу Цзинъюаня, и так закрутилась вся эта история.
Рассуждая об этом, старший господин то восхищенно вздыхал по красавцу с картины, то уныло опускал голову.
Жаль только, что этот княжич далеко на Севере, и в этой жизни до него вряд ли удастся дотянуться.
Впрочем, это никак не мешало тому, чтобы в его воображении внезапно всплыло лицо Гу Цзинъюаня.
И его тонкая талия…
До княжича не дотянешься, а вот Гу Цзинъюань вполне доступен.
Пусть Гу Цзинъюань и горделив, но когда они добьются своего и страна сменит хозяина, тогда…
Гу Шэньмин злорадно усмехнулся и бросил взгляд на стоявшего рядом Дун Чэня, мысленно решив, что этот парень все же уступает господину Гу. И дело не в том, что император брезгует — у него самого на такого аппетита не было.
Дун Чэнь продолжал разглядывать картину.
Наконец он удивленно указал на какую-то деталь:
— Но почему же у этого княжича нет шрама над бровью?
Разве не говорили, что тот княжич заслужил благосклонность императора как белый лунный свет именно потому, что когда-то спас Ваше Величество и оставил на лице шрам?
И что господин Гу привлек столь высокое внимание императора как раз из-за этого шрама…
Считая отсутствие подобного шрама своим главным недостатком,
Дун Чэнь и сам очень переживал по этому поводу.
Если бы не страх испортить лицо, он бы и сам велел сделать себе шрам.
Теперь же выходило, что столь гордый и одухотворенный вид бэйжунского княжича на картине во многом объяснялся именно чистыми, нетронутыми никакими увечьями бровями.
…Хотя шрам на брови господина Гу не делал его уродливым, но, залегая прямо на надбровной дуге, он словно придавал всему его облику оттенок тяжести…
Гу Шэньмин любил красавцев, и эта картина привлекала его исключительно из-за запечатленной на ней красоты, а красивый человек без шрама нравился ему еще больше, поэтому он никогда не обращал на подобную мелочь внимания.
Теперь же, с легкой руки Дун Чэня, он впервые подметил эту деталь.
Впрочем, обладая куда менее тонкой душевной организацией, чем Дун Чэнь, старший господин лишь беспечно махнул рукой:
— Наверное, княжич тщеславен, вот и велел художнику убрать этот шрам. Чему тут удивляться?
Вечером Лун Яньчжао позвал Чжо Янцина погулять вместе по двору.
— Ваше Величество, вы ведь уже почти целый час ходите кругами, неужели не устали? — Чжо Янцин остановился и, согнувшись, принялся разминать уставшие иющие икры.
Услышав это, Лун Яньчжао тоже остановился, покачал головой и произнес:
— Ладно, пошли посидим в саду.
В такую минуту возможность присесть была истинным благословением.
Чжо Янцин без возражений последовал за ним, но все же не удержался от жалобы:
— Разве прогулки по вечерам — не прямая обязанность господина Гу? С чего это Ваше Величество вспомнил обо мне?
— Я боялся потратить слишком много сил на других и обделить вниманием юного маркиза, — ответил Лун Яньчжао шутливой фразой, но на его лице не было и следа улыбки — напротив, он выглядел даже более суровым, чем обычно.
Чжо Янцин нечасто видел его в таком настроении и невольно бросил вопросительный взгляд на стоявшего вдали евнуха Хуна, словно спрашивая: неужели они поругались?
Но разве осмелился бы Хун Тайцюань встретиться с ним взглядом? Он сделал вид, будто ничего не замечает.
Не зная, что произошло, Чжо Янцин не смел болтать лишнего.
Оставалось лишь терпеть пронизывающий зимний ветер и составлять компанию императору за распитием вина в саду.
Вино согревало изнутри, так что холода можно было не бояться.
Вот только пить с императором вино в молчании оказалось делом довольно тоскливым и неуютным.
Пользуясь тем, что они с императором были побратимами, Чжо Янцин не выдержал и набрался смелости спросить:
— Ваше Величество, вы с господином Гу… часом, не поссорились?
Они не ссорились.
Лун Яньчжао ничего не ответил, лишь молча осушил чашу вина.
Вино оказалось персиковым — его готовили слуги во временной резиденции, оно было легким и сладким, с низким градусом, так что от него не должно было закружиться в голове.
Но пьянеешь не от вина, а от тоски. Заметив состояние императора, Чжо Янцин понял, что они действительно в ссоре, и изумленно протянул:
— Неужели? Разве господин Гу способен…
— Всё совсем не так, как ты думаешь.
Белая фарфоровая чаша глухо стукнула о стол.
В прошлый раз Лун Яньчжао смутно почувствовал некоторую предвзятость юного маркиза к Гу Цзинъюаню, поэтому сейчас ему вовсе не хотелось продолжать этот разговор.
На самом деле Лун Яньчжао и сам не мог толком понять, почему послеполуденный инцидент так сильно разозлил его.
Он просто…
Император Юйвэнь закрыл глаза, и перед его внутренним взором вновь предстал скачущий верхом юноша — дерзкий, свободный и ослепительный.
Это были самые светлые и прекрасные воспоминания за всю его жизнь.
Хотя время, проведенное с А-Ци, оказалось столь коротким, что от него в памяти сохранились лишь отдельные обрывки.
Но…
Вне всяких предзнаменований Лун Яньчжао резко поднялся на ноги.
— У Меня появились дела, Я пойду. Юный маркиз может оставаться здесь.
Чжо Янцин: «???»
— …Погодите, Ваше Величество, вы куда?
Император не удостоил его ответа.
Евнух Хун и прочие свиты поспешили следом за императором, и в мгновение ока во дворе остался лишь один юный маркиз, горестно вздыхавший под открытым небом.
— Да что же это за напасть такая!
Когда Лун Яньчжао большими шагами вернулся в опочивальню, постель была аккуратно застелена — на ней даже не осталось следов от того, что кто-то сидел.
Гу Цзинъюань полулежал на кушетке знатной наложницы, углубившись в чтение.
Его белые, изящные пальцы держали том книги. Человек, от которого всегда веяло ученостью, сейчас выглядел особенно благородным, утонченным и ослепительно прекрасным.
Заметив вошедшего императора, Гу Цзинъюань отложил книгу и уже собирался встать, чтобы поприветствовать его по всем правилам.
Лун Яньчжао поспешно поддержал его. Опустив взгляд на книгу, он увидел сборник народных сказаний и очерков.
Обычно, находясь во дворец, Гу Цзинъюань, если не отдыхал, то помогал ему разбирать доклады, растирал тушь или обсуждал государственные дела.
Лун Яньчжао впервые видел его за каким-то иным занятием.
…Хотя чего еще стоило ожидать.
Господин Гу был искушен в древности и современности, обладал глубочайшими познаниями, ведал астрономией и географией — откуда же черпать эти знания, если не из книг?
А раз он целыми днями неотлучно находился рядом с ним, откуда у него могло взяться время на собственные дела?
Лун Яньчжао легко мог представить, как в те дни, когда их разлучали обстоятельства, Гу Цзинъюань точно так же сидел с книгой в руках, выкраивая каждую секунду для чтения…
А-Юань, казалось, всегда был именно таким: в тишине и безмолвии прилагал все усилия там, где этого никто не видел.
Без ропота и жалоб, ничего не требуя взамен.
Разве мог такой Гу Цзинъюань опуститься до борьбы за императорскую милость?
На сердце у Лун Яньчжао сделалось еще тяжелее, смешанные чувства вины и раскаяния лишили его дар речи.
Будь Гу Цзинъюань не столь разумен, стань он упрекать или обвинять его, императору, пожалуй, стало бы легче на душе.
Но юноша неизменно сохранял невозмутимое выражение лица.
Даже объяснения звучали донельзя спокойно.
Заметив, что взгляд императора прикован к книге, Гу Цзинъюань аккуратно убрал ее на место и с улыбкой пояснил:
— Делать было нечего, увидел у Вашего Величества несколько книг, вот и не удержался, заглянул.
— Читай свою книгу, не нужно вставать, — произнес Лун Яньчжао, обнимая его за тонкую талию, и они вместе опустились обратно на кушетку.
Гу Цзинъюань читал книги, а он мог смотреть на Гу Цзинъюаня.
Но стоило императору оказаться рядом, как Гу Цзинъюань по привычке переключал все внимание на него.
Пока Лун Яньчжао сидел рядом, ничего не делая и просто глядя на него, сосредоточиться было невозможно.
Гу Цзинъюань приподнял книгу, его ресницы затрепетали, но за долгое время он так и не перевернул ни единой страницы.
Поняв, в чем дело, Лун Яньчжао тихо рассмеялся, вытянул книгу из его рук и, потянув за собой, направился к выходу.
— Ваше Величество? — удивился Гу Цзинъюань. — Уже так поздно, куда мы?
Хотя в его голосе звучало сомнение, сопротивляться он не стал и послушно позволил Лун Яньчжао увлечь себя за собой.
Сын Неба ответил:
— Кататься на лошади.
Ночь выдалась глубокой и морозной, и перед выходом Лун Яньчжао не забыл набросить на плечи юноши плащ.
Тогда Гу Цзинъюань еще не подозревал, что в течение долгого времени ему придется полагаться лишь на эту тонкую ткань.
Поздней ночью на ипподроме они вдвоем сели на одного коня.
Гу Цзинъюань впереди, Лун Яньчжао позади.
Плотно прижавшись друг к другу, без единого зазора.
Когда конь сорвался с места, бешеный бег отдавался сильной тряской. Гу Цзинъюаню никогда прежде не доводилось испытывать ничего подобного, и смущение заставило его против воли проронить слезы на ветру. Он мог лишь дрожать всем телом, судорожно вцепившись в трепещущий на ветру плащ.
А сзади навис плотно сковавший его Лун Яньчжао, склонившись к самому уху и легко покусывая его мочку.
Лун Яньчжао нравилась терпимость Гу Цзинъюаня.
И ему нравилось чувствовать себя укутанным в эти объятия.
Было тепло.
Наперекор ночному ветру он тихо шептал на ухо Гу Цзинъюаню:
— Это Я неверно понял А-Юаня, простишь ли ты Меня?
В глухой полночной тишине, помимо топочащих по земле копыт, слышались лишь их сбивчивое дыхание да тихие, сдавленные всхлипывания.
Гу Цзинъюань был уже не в силах вымолвить ни слова.
Поздней ночью на ипподроме они все же прокатились вдвоем верхом, как и замышлялось вначале.
Только вышло всё совсем не так, как представлялось поначалу.
Ласки продолжались до тех пор, пока Гу Цзинъюань дрожащим голосом не произнес долгожданное «прощаю», и даже тогда не прекратились.
Лун Яньчжао считал, что раз уж он, будучи императором, в ком-то ошибся, то обязан понести наказание.
Он собирался сполна отплатить Гу Цзинъюаню за всё.
Преданно и безропотно прислуживать ему.
Теперь же, трезво всё обдумав, он понимал: разве мог А-Юань подражать Чэн Иньчжо?
Он никогда не рассказывал о них.
А Гу Цзинъюань никогда не расспрашивал.
http://bllate.org/book/26252/3144695
Готово:
