Готовый перевод The Whole Empire Begs Me to Revive / Вся империя молит меня о воскрешении: Глава 7

Один стоивший сто миллионов имперских монет — огромная сумма. Опустим вопрос о том, действительно ли картины Си Циньинь стоили таких денег, но одно лишь предложение отдать в придачу кота выглядело совершенно непостижимым.

Си Циньинь про себя решил, что сколько ни покупай его картины или даже самого его не продавай — до этой суммы всё равно не дотянуть. Как ни крути, он никак не мог взять в толк в чём тут дело, и в конце концов уставился на молодого человека в маске столь пронзительным взглядом, будто собирался прожечь в нём дыру.

Возможно, из-за того, что его взгляд был чересчур прицельным, юноша, словно что-то почувствовав, опустил ресницы. Помолчав с пару секунд, он вдруг целиком перевернул пухлого кота, покоившегося у него на сгибе руки, и принялся выводить круги длинными пальцами по кошачьему животу, с удовольствием приступая к почесушкам.

Белый кот поначалу отчаянно сопротивлялся, но в конце концов не выдержал зова расы и так заблаженствовал, что чуть не замурчал в голос.

Прикрыв глаза от удовольствия, Си Циньинь в то же время всячески наставлял себя в душе: ни в коем случае! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-то узнал, что он превратился в этого самого мурчащего кота! Ни за что нельзя ронять образ недоступного горного цветка!

С другой стороны, управляющий со сложночитаемым выражением лица произнёс:

— Если ваша светлость и впрямь так любите картины юного господина, их, конечно, можно вам продать. Только вот этот кот… вовсе не питомец юного господина.

Кончики пальцев юноши слегка замерли.

— Мур-р-р?.. — кот недоумечно приподнял мордочку. Почему он перестал гладить? Ведь было так приятно.

Встретившись взглядом с глазами юноши, Си Циньинь увидел в них веселье, мягкое и яркое, словно лунный свет, но вот слова, слетевшие с его губ, почему-то заставили Си Циньиня отчетливо услышать скрежет зубовный.

— Ничего страшного, работы художника Си вполне стоят этой цены.

***

Флаер рассек небесную высь, со свистом скрылся из виду, оставив позади лишь белый росчерк хвоста.

Как только дверь кабины закрылась, царственное обращение с пухлым котом мгновенно испарилось — его тут же за шкирку швырнули на диван.

Из-за невероятной мягкости обивки кот целиком ухнул в складку дивана и, прежде чем снова увидеть белый свет, с полчаса жалобно вопил. Оглянувшись с оскаленной детской мордочкой, полной злости и обиды, он тут же замер на диване.

Юноша одной рукой ослабил галстук, а другую закинул за затылок, и с глухим щелчком слетела маска, закрывавшая всё его лицо.

Кожа под маской оказалась невероятно белой — не болезненно-бледной, а молочно-белой, — в прохладном стальном интерьере кабины она казалась способной светиться сама по себе. Вдобавок у этого человека были глубокие черты лица, высокий переносичный мост, а в глазах словно плескалось весеннее тепло, и уголок глаза украшала ярко блестящая коричневая слезинка-родинка.

Эта красота разительно отличалась от холодной, отрешенной горделивости Си Циньиня, но нельзя было отрицать: лицо лунного света Империи и впрямь полностью оправдывало свою репутацию. Неудивительно, что оно сводило с ума бесчисленных юных дев Империи.

Только вот… он почему-то казался совсем не похожим на свой привычный мягкий и благожелательный образ. По телевизору Жун Юньцзин всегда представал нежным, словно нефрит, а его улыбка дарила людям весенний ветер. Си Циньинь и сам издавна питал к такому наследному принцу лёгкую, едва заметную симпатию. Однако, глядя на нынешнего Жун Юньцзина, он извинялся, но мог подобрать лишь одно не слишком лестное определение — разодетое в пух и прах золотое павлинье перо.

Расстегнув воротник рубашки, эта золотая птица крайне лениво откинулась на спинку дивана. Попялившись какое-то время на потолок флаера, он вдруг повернул голову и уставился на вздыбившего шерсть белого кота.

— А я-то думал, ты его кот…

Хвост кота непрерывно хлестал по кожаной обивке дивана, а продольные сапфировые зрачки источали глубочайшее презрение: он отродясь не держал питомцев. Похоже, этот якобы преданный фанат в лице Его Высочества Наследного принца плохо подготовил домашнее задание.

Жун Юньцзин, разумеется, не ведал, что его тщательно выстраиваемый годами образ нежного господина только что в пух и прах рухнул перед лицом той самой белой луны и кумира. Что ещё трагичнее, эта же белая луна с ног до головы сочла его разочарованием.

Сейчас в его голове крутилась исключительно эта пухлая кошка. Глядя на устроенный кошачьей шерстью беспорядок, Жун Юньцзин долго терпел, но в конце концов не выдержал и позвал робота-горничную.

— Раз уж это не его кот, немедленно увези его. Во дворце категорически, абсолютно категорически нельзя держать кошек.

— Мяу-у…

Си Циньинь резким прыжком взмыл повыше и оттуда, с высоты сапфировых вертикальных зрачков, уставился на Жун Юньцзина сверху вниз, мысленно пообещав себе: «Первое, что я сделаю, вернув человеческий облик, — это выпишу тебя из числа своих фанатов».

У Жун Юньцзина вдруг подозрительно замерзла макушка, но он не стал забивать себе голову ерундой и вместо этого серьезно поинтересовался:

— Есть ли на маршруте флаера центр защиты животных?

Робот-горничная покачала головой:

— Ваше Высочество, кошки не входят в число охраняемых животных по имперским законам.

Жун Юньцзин уточнил:

— А приют для бездомных животных?

— Мяу~ — кот протянул голос до того долго, что казалось, будто ему крайне не понравилось само определение бездомное животное.

Горничная почтительно произнесла:

— Ваше Высочество, вы только что потратили сто миллионов звёздных монет, так что благотворительное дело приюта для бездомных животных, пожалуй, придётся отложить на потом.

Жун Юньцзин замер, бережно огладил раму картины в руках и со вздохом протянул:

— Управляющий как ни испытывай нужду в деньгах, картины продавать не должен. Вернуться и обнаружить, что весь дом опустел… Как же это ранит сердце.

Мурчание кота оборвалось, и он резко выпрямился.

Вот оно что. Раньше Си Циньинь думал, что лунный свет Империи — дурачок с кучей денег, швыряющий их налево и направо, но он никак не ожидал, что в этих ста миллионах скрывается столь глубокий подтекст и что принц думал о нём.

При мыслях о том, что еще мгновение назад он собирался выписать этого человека из фандобазы, в самых глубях души Си Циньиня зародилось легкое чувство вины.

Он только было задумался, не вернуть ли этому золотому павлину прописку среди почитателей, как тот, еще секунду назад трепетно поглаживавший полотно, в следующее мгновение переменился в лице и безжалостно бросил на Си Циньиня взгляд:

— Придумай другой способ, я всё равно не стану держать кота.

Си Циньинь: «……»

— Ваше Высочество, широко раскройте свои драгоценные глазки и взгляните хорошенько! Тот самый человек прямо перед вами, а вы отвергаете его, как поношенную обувь, зато перед парочкой картин изливаете свою бушующую, подобно реке Янцзы, любовь к автору! Вам не кажется, что вы слегка того… переигрываете?!

Девять тысяч девятьсот девяносто девять слов внутреннего сарказма в конце концов свелись лишь к одному долгому-долгом — Мяу-у-у-у!

Жун Юньцзин автоматически заблокировал кошачье мяуканье своими ушами, бережно удерживая картину обеими руками, и восхищенно протянул:

— Наверное, эта масляная живопись стоила ему огромных душевных сил.

— Мяу. (Ничуть не бывало.)

— На сей раз вновь выдержана привычная теплая гамма, с преобладанием ярко-красного цвета. Она намного ярче предыдущих масляных работ — судя по всему, в момент создания у него было отличное настроение.

— Мяу-мяу-мяу? (Рисовать солнце и должно быть главным образом красному, какое это вообще имеет отношение к настроению???)

— Ох! Этот закатный свет и впрямь прекрасен!

— …… (Брат, это, мать твою, рассвет…)

Жун Юньцзин выглядел точь-в-точь как ученик на выпускном экзамене, сдающий тест на понимание текста: закрыв глаза, он нес какую-то чушь, истолковывая и восхваляя всё подряд. Звучало чертовски внушительно, но на деле — ни единого попадания в точку. Стоило ему произнести хоть фразу, как Си Циньинь мысленно парировал её десятком контраргументов.

Наконец оба устали.

Жун Юньцзин долго давил в себе порывы, но больше не мог выжать из себя ни единой хвалебной фразы. Немигающим взглядом уставившись на картину своими светло-карими глазами, он вдруг усмехнулся:

— Хотя я и не знаю, почему он всегда ходит с холодным лицом.

Внутренний голос Си Циньиня машинально выдал привычный ответ: «Потому что хочется строить из себя крутого».

— Но я всегда знал, — Жун Юньцзин бережно завернул холст в шелковую ткань и опустил в изящный сосуд, который держала робот-горничная. — На самом деле он очень добрый человек.

Си Циньинь замер и медленно поднял взгляд на Жун Юньцзина.

Как раз вовремя их взгляды встретились, и тот ответил легкой, едва заметной улыбкой, в которой еще угадывался нежный отсвет имперского лунного света.

Робот-горничная вовремя поддакнула:

— Ваше Высочество, вы тоже добрый человек.

Родинка в уголке глаза Жун Юньцзина словно ожила, повторив изгиб опустившегося уголка его губ. Помолчав, он сияющими глазами произнес:

— Если подумать, то подобрав умирающего кота, он, наверное, тоже обрадовался бы!

Некий Си — умирающий кот — Циньинь: «МатвейМатвейПупкин, подобранным быть и вправду невероятно радостно :)»

— Сегодня по-прежнему день, когда хочется выписать Его Высочество Наследного принца из числа фанатов.

Время за перепалками и возней пролетело незаметно, и пока Си Циньинь в мыслях просчитывал, как бы прибрать к рукам те две картины, флаер уже прибыл к резиденции Золотой Слиток Жун Юньцзина.

Без всяких преувеличений — Си Циньинь считал, что его собственное жилище с горами, водами, беседками и павильонами достаточно роскошно, но рядом с обителью этой золотой птицы оно казалось сущим баловством.

Позвольте осведомиться, вы случаем не внутри самого золота живёте?

Если бы у Си Циньиня в будущем выпал шанс предстать перед Жун Юньцзином в человеческом облик, он бы непременно пренебрег риском разрушить образ недоступного горного цветка и во что бы то ни стало задал этот вопрос.

Золото и нефрит слепят глаза, резные балки и расписные стропила, пышность и богатство, сияние сокровищ… Все эпитеты, связанные с царственным великолепием, сейчас можно было без раздумий обрушить на это сияющее золотом здание.

Сапфировые вертикальные зрачки кота перемещались дюйм за дюймом и наконец остановились на сияющем белизной мужчине рядом. Если бы зрачки Расы Духовных Котов могли отражать истинное душевное состояние кота, то прямо сейчас Жун Юньцзин в его глазах всё так же продолжал бы источать свет, разве что испускаемое им сияние было исключительно золотым.

Имперский размах, разумеется, поражал воображение: вдоль дороги выстроился живой коридор из горничных-людей, которые приветствовали гостей низкими поклонами. В эпоху повсеместных капсульных домов-автоматов: чем ближе жилье к первозданной природной среде и чем больше штат живых управляющих, тем выше цена и статус.

Си Циньинь тоже посчастливилось прикоснуться к этому свету и прочувствовать каково это — принадлежать к верхушке пирамиды богачей.

Он уже было подумал, что этот золотой павлин Жун Юньцзин снова примет самодовольный и надменный вид, но стоило ему скосить глаза, как этот жулик встретил всех улыбкой, полной обаяния, и без устали затянул новый круг своей игры в перевоплощение.

В этот миг в голове Си Циньиня пронеслось всего несколько слов:

— Нашла коса на камень!

Поглазеть на Золотой Слиток дольше не удалось: всё это время робот-горничная бережно носила Си Циньиня на руках, следуя за шедшим впереди по прямой Жун Юньцзином.

Они не стали заходить в сам Золотой Слиток, а целенаправленно свернули к стоявшему неподалеку более изящному павильону. Дорожки виляли и петляли, но Жун Юньцзин безошибочно держал путь в памяти — казалось, этим маршрутом он хаживал уже сотни, тысячи раз.

Обе картины покоились в руках другой горничной-человека, в то время как Си Циньинь то не отрывал взгляд от свертков, то крутил головой, запоминая сложную дорогу.

Раз уж их целью было доставить полотна в павильон, ему непременно нужно запомнить путь. Только так оставался хоть мизерный шанс заполучить творения обратно и снять печать с Кошачьей Кисти ради пробуждения наследства.

Примерно через четверть часа Жун Юньцзин наконец остановился.

У Си Циньиня от запоминания дороги в голове всё перепуталось, словно в каше. Одурманенный, он приподнял голову и увидел, как Жун Юньцзин забрал картины из рук горничной и в одиночку шагнул внутрь павильона, в то время как все остальные замерли на месте, явно не собираясь следовать за ним.

Так дело не пойдёт! Ему ведь ещё нужно увидеть, куда спрячут холсты!

Кот, вырвавшись, шмякнулся на пол и, не обращая внимания на возгласы изумления окружающих, молнией взметнулся внутрь павильона. Слуги ещё долго в нерешительности топтались у входа, но так и не осмелились последовать за ним, чтобы поймать зверя.

Его Высочество Наследный принц отличался мягким нравом и неизменной добротой к людям — это был общеизвестный факт. Но мало кто знал, что даже самый мягкий человек обладает чертой, которую никому нельзя переступать… И всё, что таилось внутри этого павильона, было запретной зоной Наследного принца.

Мягкие сливы-подушечки лап бесшумно ступали по деревянному полу. Жун Юньцзин ушел недалеко — он остановился в глубине коридора, по какой-то причине застыв на месте и не двигаясь.

Обеспокоенный судьбой полотен, Си Циньинь тайком обошел его стороной и вскарабкался под самые балки крыши. Только оказавшись там, он перевел дух и смог сквозь тусклый свет разглядеть убранство павильона.

Стоило ему рассмотреть обстановку, как пухлый кот превратился в кота перепуганного.

Весь павильон сплошь был увешан картинами. Если бегло сосчитать только то, что висело на стенах, наберется несколько сотен полотен, а на полу стояло ещё около сотни. Хотя разглядеть содержание самих работ толком не удавалось, можно было совершенно точно ощутить: стиль этих произведений был единым, а печать подписи, судя по всему, принадлежала одной и той же руке.

Си Циньинь прищурился, пытаясь получрез внимательней рассмотреть полотно, висевшее ближе всего к нему.

— Хм? Почему духовные колебания от этих картин кажутся такими знакомыми?

Черт! Да это же его собственные работы?!

Белый кот мастерски исполнил этюд «остолбеневший кот». Замри он на балках хоть на секунду дольше, то непременно начал бы хлопать маленькими лапками в стиле «хлоп-хлоп-хлоп» в честь преданности этого золотого павлина. Раньше он почему-то и не догадывался, что этот типчик — его тайный фанат!

Масляная живопись с закатом — тьфу, с рассветом, — а также набросок с небольшим изъяном лежали на полу, затерявшись среди сотен других картин. Если он не ошибался, то на стенах висели работы, которые уже прошли экспертизу и были признаны его подлинниками. А на полу, должно быть, то, что ещё не успели проверить, и среди них наверняка затесалось немало подделок.

Только… чего это Жун Юньцзин застыл столбом?

Си Циньинь с любопытством переступил с лапы на лапу на балке, передвигаясь абсолютно беззвучно, и заглянул с другого ракурса.

Жун Юньцзин стоял выпрямившись, его пальцы слегка подрагивали, в изгибе бровей не осталось ни капли мягкости, а в глазах плескалась глухая, предгрозовая подавленность.

Проследив за его полным гнева взглядом вниз, Си Циньинь сорвался с крошечными коготками и едва не рухнул с балки всей своей кошачьей тушкой.

Какой же ублюдок… взял и разорвал его картины!

http://bllate.org/book/26292/3148902