Я в одиночестве шёл по знакомой прямой дороге, и мне ещё никогда не казалось, что моя семнадцатилетняя жизнь была настолько пустой и одинокой.
Тени на сцене совершали одно за другим естественные движения, рассказывая то печальные, то счастливые истории.
Но стоило кукловоду отпустить нити, как кукла вновь превращалась в тот самый потрепанный кусок бумаги, окоченевшей легла на сцену — безжизненная и мертвая.
Я был такой марионеткой.
А Хо Цзинчэнь — кукловодом.
Пока в среду, спустя целых два дня, я наконец не встретил его.
Я не могу описать то волнение, когда тем утром пришел в школу и увидел этот знакомый силуэт; помню лишь, что был переполнен радостью, меня распирало от ликования, и хотелось закричать во весь голос.
Прямо перед всем классом я взревел на Хо Цзинчэня: — Ты что, пожалел, что поцеловал меня?! Даже если пожалел, уже поздно! Раз поцеловал, значит, поцеловал!
Хо Цзинчэнь, который неподалеку перебрасывался шуточками с остальными, вдруг посмотрел на меня.
Наши взгляды столкнулись в воздухе, разделенные множеством одноклассников, разделенные бескрайним людским морем.
Всего на секунду.
Он отвел взгляд.
Моя улыбка застыла на губах, рука нафантазировала себе вцепиться в ткань школьных брюк, и я в тревожном беспокойстве стал теребить их.
Не так.
Всё не так.
Это потому, что я ответил ему?
Но ведь первым поцеловал меня именно он.
Почему, в конце концов?
думал я, терзаемый обидой и тревогой.
Даже вечерняя заря, которой я ждал больше всего за весь день, так и не появилась: небо затянуло тучами, и в шесть часов вечера было темно, как посреди ночи.
Словно я заранее дождался собственного приговора.
Расставания всегда случаются в дождливые дни.
горько напевал я про себя.
На пустившей пустотой последней парте по идее должен был находиться знакомый силуэт, но теперь там оставался лишь влажный, липкий воздух.
Я уткнулся лицом в парту и тихонько всхлипывал, и мои рыдания сливались с шумом моросящего за окном дождя.
Дождь не слишком жалел меня, вечерняя заря ускользнула от меня — всё это не было плодом воображения: Хо Цзинчэнь действительно перестал обращать на меня внимание.
По дороге домой я сделал звонок.
— Почему ты не пришел? Ты знаешь, сколько я прождал тебя в классе?! Хо Цзинчэнь, я до смерти тебя ненавижу! Ты трус, слабее меня, даже признаться боишься! Можешь только сбегать!
— Извините, вызываемый вами абонент временно недоступен, sorry...
Вызов так и не приняли.
Летний ливень налетел яростно, коротко и стремительно: в одно мгновение всё затянуло тучами, а в следующее дождь прекратился и небо прояснилось; всё было смыто и стерто бутоном ливня, словно переписано заново.
После того дня я, как обычно, встречал его в школьном коридоре на перемене. Словно возвращаясь в исходную точку: я был один, а вокруг Хо Цзинчэня всегда крутилась шумная толпа.
Шумно переговариваясь, они шли рука об руку и болтали о всяком низкопробном мусоре, шумно проходя мимо меня.
Я снова превратился в того самого незаметного муравья, у которого никто не останавливается.
— Чего ты кислый такой, малыш Жуань Синь? С чего вдруг сник?
Сосед по парте Сун Сяо первым заметил это и проявил ко мне участие.
Я подпер подбородок руками, опустив их по бокам, весь съежился за партой, даже не пытаясь скрыть своего уныния.
— Ничего, — я отвернулся и посмотрел в окно.
Дождь уже прекратился.
Рядом раздался шуршащий звук трущейся ткани, я обернулся, и Сун Сяо положила передо мной белую молочную конфету.
— Это... что?
Наверное, боясь, что я откажусь, она специально развернула её и положила передо мной: — На, возьми, угощайся, съешь — и настроение сразу улучшится.
Я потратил все силы, что были у меня на век, лишь бы не дать слезам пролиться.
Оказывается, то, что я не ненавидел Сун Сяо, на самом деле никак не было связано с тем, была ли она девушкой Хо Цзинчэня: она была красивой, щедрой, открытой — именно она была тем человеком, который заслуживал самых прекрасных эпитетов в этом мире.
— О господи, ты что, плакать собрался?
Я шмыгнул носом и сунул конфету в рот; молочный вкус растаял на кончике языка, и настроение действительно стало намного лучше.
— Спасибо тебе, Сун Сяо.
Возможно, мой тон прозвучал излишне искренне, и Сун Сяо, словно испугавшись, бросила на меня взгляд, а затем лукаво улыбнулась и вытащила из школьного рюкзака абрикосово-желтый конверт.
— Тогда выручи меня!
Я кивнул.
— Передай это Вэнь Луфаню из седьмого класса, ладно?
Конечно же, ладно, и я тут же сунул конверт в собственный ящик парты: — Это любовное письмо?
Сун Сяо улыбнулась, её щеки густо покраснели: — Ага. Я сомневалась целый семестр, но раз скоро конец семестра, я испугалась, что за время каникул у него кто-нибудь появится.
Я понимающе кивнул.
Подумав про себя, что даже если бы это письмо было написано Хо Цзинчэню, в этом не было бы ничего страшного.
Я бы не стал ревновать. Я бы поддержал.
Сун Сяо попросила меня отдать это любовное письмо Вэнь Луфаню в пятницу после уроков.
Седьмой и третий классы находились далеко друг от друга: один на том конце коридора, другой — на этом.
Глядя издалека, я с первого взгляда узнал Хо Цзинчэня, прислонившегося к задней двери седьмого класса и о чем-то говорившего с Вэнь Луфанем.
По белоснежной кафельной плитке «я» шаг за шагом приближался к «нему».
«Я» сделал небольшой шаг влево.
И рухнул в объятия к «нему».
— Привет, одноклассник, ты ведь Вэнь Луфань?
Они оба одновременно перевели на меня взгляды.
Я стоял рядом с Хо Цзинчэнем, не глядя на его выражение лица.
— Вот. — я вытащил конверт, абрикосово-желтый, без обратного адреса.
Это наводило на определенные мысли.
Вэнь Луфань явно на секунду замер.
— Мне?
— Угу, — я сунул конверт ему в руки. — Надеюсь, ты хорошенько все обдумаешь.
Это были слова, которые наказала передать Сун Сяо, и сначала я даже переживал, не вызовет ли это ненужных недопониманий.
Но теперь рядом был Хо Цзинчэнь.
Во мне зародилось пьянящее сладковатое чувство мести.
Оно пронзило сердце кисловатым и покалывающим теплом.
— Ну ладно, — широко улыбнулся Вэнь Луфань.
В тот момент, когда я разминулся с Хо Цзинчэнем, мне безумно захотелось схватить его за руку, опущенную вдоль тела.
Хотелось спросить, почему он меня игнорирует.
Почему он так со мной поступает.
Обида в сердце смешивалась с гневом — возможно, во мне говорила лишь оставшаяся капля самоуважения, а может, я просто подцепил жеманную любовную болезнь.
http://bllate.org/book/27507/3341995
Готово:
