Готовый перевод Summer Rain's Wet Love / Влажные чувства: История летнего ветра: Глава 7

Я повернул голову, и в поле зрения попали Апартаменты «Цайцзюнь», находившиеся наискосок напротив. Здание перестроили из старого студенческого общежития при университете, цены на жилье там были невысокими, и его снимали студенты, не желавшие жить в кампусе, а также недавние выпускники.

Там жил мой университетский сокурсник Тянь Юй. Его одежда, вывешенная на сушку в общем коридоре, непрестанно раскачивалась на ветру, почему-то вызывая у меня смутную грусть. Я уже давненько не общался с Тянь Юем и подумывал позвонить ему. Но едва я вытащил телефон, как официант принес дымящийся стейк. Мне пришлось отложить эту затею.

Не успел я сделать и пары укусов, как зазвонил телефон. На экране высветился домашний номер Сяо Мань. Я тут же насторожился.

— Чего тебе еще надо! — не дожидаясь, пока Сяо Мань заговорит, бестактно перебил я.

— ...Вообще-то я мама Сяо Мань, — после секундного колебания с вызовом ответила она.

Визит явно не сулил ничего хорошего! Я отложил ножик с вилкой, сосредоточился и вежливо поздоровался.

— Вы ведь тот самый человек, который вечно названивает Сяо Мань? — холодно спросила она.

— Наверное, я...

— Как ваше имя?

— Фэн Лин.

Мне показалось, что здесь кроется какой-то подвох: раньше она часто отвечала на мои звонки и никогда не устраивала допросов. Неужели Сяо Мань во всем призналась матери? Или та случайно раскрыла секрет дочери? Пока я лихорадочно соображал, что ответить, на том конце провода разразилась буря — женщина чуть ли не орала:

— Это правда, что Сяо Мань прожила у вас больше года?!

— Да.

— Боже мой... Если бы я только что не встретила одну из ее сокурсниц по факультету, я бы и дальше думала, что она послушно живет в студенческом общежитии!

Я не знал, что сказать.

— Зачем вы погубили Сяо Мань? — допытывалась она так, будто допрашивала преступника.

— По-вашему, Сяо Мань из тех, кто позволяет собой манипулировать? — я начал заводиться.

— Как вы смеете оправдываться! Репутация лесбиянок отвратительна, вы вообще это понимаете? Отвратительна!

— Мы с Сяо Мань уже расстались, — как можно сдержаннее произнес я.

— Зарубите себе на носу! Сейчас за Сяо Мань ухаживает парень, который вернулся после учебы из Америки, так что больше не суйтесь к ней, избавляя себя от позора...

Не дожидаясь, пока она договорит, я бесцеремонно сбросил вызов. Казалось, все посетители ресторана косились на меня. Хотя они никак не могли услышать фразу про то, что репутация лесбиянок отвратительна, мне казалось, будто мою кожу содрали прямо при всех.В этот самый момент сильное чувство неполноценности едва не сокрушило меня. Будь я мужчиной, влюбившись в девушку, я вполне могла бы пойти против её родителей и даже бросить вызов всему обществу. Но я — женщина, и с биологической, и с социальной точки зрения я — самая настоящая женщина! Я ничего не могу сказать и ничего не могу сделать. Даже если бы я сама была готова пренебречь всем на свете, мне всё равно приходится думать о репутации и душевных силах любимого человека. Репутация гомосексуалов отвратительно дурна — именно такое представление доминирует в этом мире.

Я опустила голову, и еда передо мной начала вызывать тошноту. Расплатившись по счёту, я с тяжёлой и ватной головой покинула кафе «Свободное время».

Вернувшись домой, я всё ещё чувствовала тупую боль в сердце. Поставив «Искусство фуги» Баха, я растеклась по дивану бесформенной лужей. Слушать Баха после душевной травмы — совсем иные ощущения. Магнитное поле, сотканное из демонических нот, втянуло меня целиком.

На балконе висела связка японских ветряных колокольчиков, которые сейчас звонко перезванивали на ветру. Десять лет назад их прислала из Японии девочка по имени Чжу Ди. Все эти десять лет, куда бы я ни отправлялась, я везде возила их с собой, и они ничуть не пострадали. Чжу Ди была моей одноклассницей и первой любовью — нет, пожалуй, стоило назвать её моей первой безответной любовью. В тот вечер, когда я открыла ей свою принадлежность к лесбиянкам, наша трёхлетняя дружба в ту же секунду рассыпалась вдребезги.

После окончания школы, одним летним вечером, сестра Чжу Ди с мужем водили Чжу Ди и меня в танцевальный зал, где мы пробыли до поздна. На прощание Чжу Ди сказала мне, что совсем скоро вместе с родителями уедет жить в Японию. Услышав это, я потеряла покой и в исступлении стала упрекать её за то, что она не сказала мне раньше. Она ответила, что родители скрывали это от неё, боялись, что она будет отвлекаться от учёбы. Я искренне пригласила её к себе домой для долгого финального разговора, и она согласилась, даже не задумываясь.

Я привела её в свою комнату, мы обе уселись на кровать, поджав ноги, и болтали до самого рассвета, но я так и не нашла подходящего момента для признания. Она устала и заснула, а я не желала с этим мириться, ворочалась с боку на бок на другом конце кровати, чувствуя, как в груди затаился беспокойный кроек. Наконец, отбросив всякие сомнения, я села. Глядя на её безмятежный сон и думая о том, что ей предстоит пересечь океан, подавляемое на протяжении трёх лет страстное желание наконец изверглось подобно вулкану. Я подползла к ней, впилась в губы поцелуем, а одна рука безумно шарила под её бельём.

Я думала, что она уже всё поняла и мы сразу же ответим друг другу взаимностью. Однако моё наслаждение длилось всего несколько секунд, пока его не оборвал её крик. Этот полный ужаса крик заставил меня почувствовать себя насильником. Боясь, что проснутся домашние, впопыхах я изо всех сил зажала ей рот рукой, даже не подозревая, насколько это было огромной ошибкой. Неизвестно откуда взяв силы, она с усилием села и единым движением столкнула меня на пол.Мама толкнула дверь и вошла. Она уставилась на меня, сидевшую на полу, потом перевела взгляд на спавшую на кровати Ю Ди — казалось, она всё поняла. Губы её побелели от гнева, но из себя она не смогла выдавить ни слова. Вскоре вошел и мой отчим, стоя в стороне и ухмыляясь. Он был настоящим дикарем: в детстве мне много раз приходилось видеть, как он избивал маму. Именно он посеял в моей детской душе семена мысли о том, что мужчины — это животные. Долго наблюдая за страданиями матери, я прониклась глубокой, доходящей до мозга костей жалостью к женщинам. Мне хотелось защитить их и сделать так, чтобы они никогда не страдали.

Ухмылка отчима становилась всё более зловещей. Я наконец потеряла терпение и желала только одного — немедленно стереть эту мерзкую ухмылку с его лица. Тогда я схватила стоявший на подоконнике небольшой цветочный горшок и швырнула в него, разгорячив до крови. Ю Ди же в поднявшейся суматохе спаслась бегством.

Прошло десять лет, и Ю Ди больше не появлялась передо мной. Однако она на меня не сердилась: каждый год перед Новым годом она присылала мне из Японии небольшие подарки, но ни разу не оставила при этом ни строчки, ни полуслова. В моем сердце она превратилась в печальную загадку.

В прошлом году на Новый год Ю Ди вместе с открыткой прислала мне фотографию — на ней была изображена она сама, немного располневшая, и двое очаровательных детей. Глядя на эту фотографию, я замерла и долго плакала. Никак не получалось связать воедино ту цветущую девушку и женщину, вырастившую двоих детей. Как же изменчива жизнь, и разве бывает что-то более жестокое?

Фэн Лин растворилась, превратившись в полосу белого света, и тут я заметила, что мои глаза полны слёз. Каждый человек, прошедший через твою жизнь, — чем сильнее пытаешься его стереть, тем отчетливее он встает перед глазами. Для меня, как для лесбиянки, унижения и боль в воспоминаниях и вовсе не имели ни начала, ни конца.

Искусство фуги умолкло, и внезапная тишина наполнила меня безысходной, не находящей выхода тревожной суетой. На комоде стояла фотография Сяо Мань, и в этот миг мне вдруг показалось, что ее улыбка — чистое презрение к моей персоне. Я вырвала снимок из рамки, медленно разорвала в клочья и швырнула в мусорное ведро.

Черты лица Ю Ди давно стерлись в моей памяти, ясными оставались лишь некоторые ее повадки: например, привычка прикусывать нижнюю губу, когда она говорила; глаза, в которых при взгляде на собеседника вечно таилось множество вопросов; любовь накручивать пряди волос на палец во время раздумий... Но даже эти четкие детали существовали лишь в виде осколков. Воспоминания о Ю Ди кристаллизовались и застыли лишь в виде слегка меланхоличного символа — моя первая безответная любовь. Хотя я и совершила над Ю Ди насильственные действия плотского характера, вспоминая о ней, я никогда не испытывала сексуальных помыслов или импульсов. Ю Ди стала вехой любви в моей юности — такой же призрачной, как одинокое, не знающее дома облако.

Все те годы, что Ю Ди не было рядом, мой мир любви оставался абсолютной пустотой. Сяо Мань не имела никакого отношения к истинной любви; она была лишь одной из тех женщин, которых я использовала, чтобы заполнить пустоту. И хотя только с ней мы жили под одной крышей, продолжительность совместной жизни и рождение настоящей любви вовсе не связаны жесткой необходимостью.

И теперь мне пришлось признать: наконец-то нашлась девушка, бросившая вызов далекой Ю Ди. Это была Сан Цзы. Я предчувствовала, что она потрясет меня куда сильнее, чем Ю Ди. По сравнению с тем весом, который Сан Цзы обрела в моем сердце, Ю Ди явно казалась незначительной. Сан Цзы покорила меня и в чувственном, и в плотском плане — разумеется, она могла этого даже не осознавать. Стоило мне вспомнить о Сан Цзы, как мои бурные желания неизменно смешивались с эротическими фантазиями. Еще страшнее было то, что мой язык внезапно обрел собственное стремление проникнуть в нее! Именно Сан Цзы заставила меня осознать одну истину: у такого органа, как язык, тоже есть своя душа, и он далеко не каждого партнера способен принять.

Любовь, казалось, снова шагнула мне навстречу, и, возможно, впереди ждали сплошные терзания. Но по крайней мере мои дни перестали быть пустыми, а угасающая страсть возродилась — я вдруг стала обращать внимание на такие мелочи, как собственные привычки, манера речи и стиль одежды, что выглядело поистине нелепо. В конце концов, жизнь, в которой есть мечта, все же прекрасна.

Учеба в университете начиналась только шестнадцатый день первого месяца, да и консультационный центр тоже был на каникулах. Эти зимние каникулы, включая Праздник весны, мне предстояло провести в полном одиночестве. После ухода Сяо Мань я чувствовала себя немного непривычно в бытовом плане, но душой действительно обрела абсолютную свободу.

За исключением необходимых походов за покупками, я решила двадцать дней не покидать порога дома. Эти двадцать дней мне не хотелось соприкасаться ни с чем профессиональным: психология на укрощает, но и разъедает саму суть человеческой природы, и многие исследователи-психологи на поверку сами страдают от нехватки душевного здоровья. Чтение романов, просмотр фильмов и прослушивание музыки — этого было более чем достаточно, чтобы убить время, к тому же все это относилось к моим излюбленным занятиям.

Мне всегда нравились две вершины мировой литературы — Спящая красавица и Лолита, и я собиралась воспользоваться этой свободной порой, чтобы перечитать их. Один друг с глубокими познаниями в литературе давно предостерегал меня от увлечения этими книгами: обе они принадлежали к разряду дьявольских книг, и стоило слишком погрузиться в них, как автор мог заманить тебя в безвыходную трясину собственных демонов. Автор Спящей красавицы был одержим спящими девушками, автор Лолиты — незрелыми девочками; по сути, всё это являлось извращенной формой фетишизма, сродни тому, как некоторые коллекционируют женское белье, и не имело отношения к здоровым и светлым литературным идеалам. Я всегда скептически относилась к подобным рассуждениям — возможно, мои собственные литературные познания еще не доросли до такого уровня, и я была способна ощутить лишь то пронзительное упоение юной жизнею, которое авторы пронесли через всё творчество.

Одно лишь начало Лолиты Набокова сводило с ума бесчисленное множество людей: Лолита, свет моей жизни, огонь моих чрев. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шага вниз по небу, чтобы на третьем мягко стукнуться о зубы. Ло... ли... та...

http://bllate.org/book/27626/3358228