Односельчане рассудили так: прежде все считали Чу Аньаня скользким вьюном — с виду мягким и приветливым, а в душе холодным и черствым человеком, который ни за что не станет делиться секретами своего заработка.
Но теперь выходило, что дело вовсе не в его черствости, а в том, насколько близко ты с ним знаком!
Взять хотя бы Чжоу Жуя: он водил дружбу с Чу Аньанем еще до того, как тот разбогател, и вот, пожалуйста, — примазался к чужому успеху и сам выбился в люди!
Поэтому в следующие несколько дней Чу Аньань увидел на деревенских улицах больше ласковых улыбок, чем за всю свою жизнь.
Едва ли не каждый встречный расплывался перед ним в самом радушном приветствии. Даже склочная тетушка Ху при виде него больше не смела цепляться с колкостями и поспешно сворачивала прочь, а вместо нее к его воротам явились ее домашние — принесли извинения за несдержанность старухи и притащили целую корзину свежих овощей в подарок.
Овощей Чу Аньань не принял и вежливо выпроводил гостей за порог.
Нынче деревенские поумнели: никто больше не лез с расспросами о торговле прямо в лоб, стараясь сперва задобрить его и втереться в доверие. Однако он прекрасно понимал, что на уме у них по-прежнему одно и то же — его деньги и рецепты.
Конечно, не все поголовно мечтали открыть собственную лавку; у многих желания были куда проще и скромнее — наняться к нему в дом работниками.
Какая же это благодать — работать в двух шагах от собственного двора! Никуда далеко ходить не нужно, кормят хозяйскими харчами бесплатно, да еще и каждый месяц отсчитывают звонкую монету!
Раньше он бы, пожалуй, и сам задумался над таким вариантом: например, можно было раздать односельчанам черновую работу на дом — чистить и резать корни ямса и фиолетового батата, а готовые заготовки принимать прямо у ворот, не пуская чужих людей во двор. Так он и себе бы руки развязал, и тайны своей кухни сохранил в неприкосновенности.
Но сейчас нанимать кого-либо из местных он не хотел ни под каким видом. Как говорится, люди боятся не бедности, а неравенства: стоит выбрать для работы одну семью, как остальные тут же затаят черную обиду и поднимут вой до небес.
Будь он коренным уроженцем деревни Анькан, можно было бы подсобить близкой родне — тут никто бы слова поперек не сказал. Но ведь они с мужем люди пришлые, никакой родни у них здесь нет, так что от затеи с наймом односельчан лучше отказаться сразу.
Все вокруг теперь лебезили перед ним и сыпали комплиментами, но радости от этого Чу Аньань не испытывал ни малейшей. Он слишком хорошо видел, сколько жадных надежд и корыстных расчетов скрывается за этими сладкими улыбками, и понимал, что его неизменные отказы рано или поздно обернутся всеобщим разочарованием и глухой злобой.
Деревня Анькан была слишком тесной: случись любая безделица величиной с кунжутное зернышко — через час о ней судачит каждый двор. То ли дело уездный город! Там люди живут за высокими заборами, каждый сам по себе; пусть отношения между соседями кажутся холодными и отстраненными, но именно такой уклад был ему по душе.
—
Новое утро встретило их ласковым солнечным светом. Чу Аньань и Чжоу Жуй привычно встали за свои прилавки.
На лотке Чжоу Жуя с рисовыми колобками сегодня появились две новинки: горчичный соус и мясная вата.
Мясную вату Чжоу Жуй уже пробовал дома — лакомство было невероятно ароматным и вкусным! Теперь он добавлял ее внутрь колобков в качестве начинки: порция с мясной ватой стоила десять вэней за коробочку, а обычная, без нее, — прежние восемь.
Поначалу покупатели смотрели на неведомый золотистый пух с недоверием, а заметив, что продавец кладет его внутрь совсем по чуть-чуть, и вовсе отказывались переплачивать два лишних медяка. Соглашались лишь немногие — в основном люди состоятельные, не привыкшие считать гроши. Но стоило им распробовать дивный вкус нового сочетания, как они тут же возвращались и брали еще по нескольку коробочек про запас, благодаря чему торговля у Чжоу Жуя сегодня шла как никогда бойко!
Второй новинкой был тот самый ядреный горчичный соус. В глубине души Чжоу Жуй все еще побаивался, как бы разъяренные покупатели не поколотили его за такую отраву, но, свято веря в правоту Аньаня, все же выставил баночку на прилавок. Денег за соус он не брал — накладывал желающим бесплатно в качестве добавки.
При этом каждому покупателю он с самым серьезным и торжественным видом заранее описывал сногсшибательные свойства желтой пасты, предупреждая, что с непривычки во рту будет такое ощущение, словно тебя огрели палкой по голове!
Благодаря такому красноречивому предупреждению люди заранее готовились к худшему, а когда осторожно пробовали соус на кончике языка, обнаруживали, что вкус вполне терпимый и даже весьма занятный. К тому же давали его даром, так что жаловаться никто не стал.
Более того, к концу утра среди прохожих обнаружилось немало настоящих ценителей этой пробирающей до слез остроты!
— Надо же, какой необычный, забористый вкус!
— Сдается мне, моему отцу такая штука придется как раз по нраву! Хозяин, заверни-ка мне еще коробочку!
— Ух, вот это пробирает до самых мозгов! Хороша чертовка! Хозяин, из чего ты варишь эту приправу?
Вскоре обе новинки пришлись публике так по вкусу, что к лотку потянулись люди, желавшие купить отдельно только мясную вату или только баночку горчичного соуса!
Горчицу Чжоу Жуй продавал отдельно без всяких колебаний, рассудив, что лишний медяк в хозяйстве не помешает.
А вот мясную вату продавать на развес не стал. Всем, кто спрашивал об этом лакомстве, он указывал рукой вдоль улицы в сторону лотка Аньаня:
— Я ведь и сам ее не делаю, а беру у другого мастера. Пройдите вперед через несколько лотков — видите вон того юного гэра, что торгует бамбуковыми пирожными и медовыми бисквитами? Это его рук дело!
Услышав такое объяснение, местные завсегдатаи сразу понимали, о каком именно прославленном молодом хозяине идет речь.
Тем временем к прилавку самого Чу Аньаня действительно подошли двое покупателей, присланных Чжоу Жуем, и принялись выспрашивать про мясную вату. С вежливой улыбкой он ответил, что покамест не торгует ею отдельно, но в скором времени обязательно выставит на продажу, и пригласил их заглядывать позже.
Оба покупателя горели желанием разжиться диковинкой прямо сейчас, поэтому, получив отказ, отошли прочь, недовольно бурча себе под нос:
— Надо же, живые деньги сами в руки плывут, а он нос воротит! Виданое ли дело!
Дело было вовсе не в том, что ему не нужны деньги, — просто у него имелся собственный четко выверенный план.
После того памятного обморока на кухне он твердо уяснил, что жизнь и здоровье куда дороже любого серебра, поэтому в последние дни строго следил за нагрузкой и больше не загонял себя до изнеможения.
К тому же сейчас все его мысли были заняты поисками подходящего помещения под лавку.
Аренда лавки — дело хлопотное: нужно обойти десятки мест, прицениться, оценить людской поток в разное время дня, а потом еще вычистить помещение до блеска и заново отделать внутри. Это ведь не просто отдать кошелек серебра хозяину и въехать на все готовое — тут каждую мелочь приходится продумывать и устраивать собственными руками.
Поэтому он и решил отложить выпуск новых товаров до тех пор, пока не обзаведется настоящей крышей над головой, а до той поры ни мясной ватой, ни вяленой свининой с уличного лотка торговать не собирался.
Последние два дня он в сопровождении городского маклера — яжэня — осмотрел с полдюжины пустующих лавок. У каждой находились свои достоинства и недостатки: там, где просили недорого, место оказывалось глухим и непроходным; а те помещения, что стояли на бойком месте, внутри были запущены до крайности — стены и полы покрывал такой вековой слой черного, въевшегося жира и копоти, что отмыть его казалось немыслимым трудом. В итоге он пока так ни на чем и не остановился.
Забавнее всего вышло сегодня утром: тот самый маклер специально прибежал к его лотку и с горящими глазами сообщил, что самая крупная чайная лавка на Главной улице выставлена на продажу! Сдавать ее в аренду хозяин наотрез отказывается, хочет только продать целиком: настоящая цена здания — четыреста лянов серебра, но из-за спешки отдают всего за триста пятьдесят! Маклер расписывал это так, словно предлагал подобрать золото, валяющееся прямо под ногами.
Чу Аньань лишь рассмеялся ему в лицо:
— Да откуда у меня такие деньжищи на покупку?! Мне бы на простую аренду наскрести — и то хлеб!
Разумеется, на аренду любой лавки денег у него хватало с лихвой, но показывать маклеру тугой кошелек было верхом глупости — того и гляди примут за богатого простака и взвинтят цену!
За три дня поисков подходящего помещения так и не нашлось. Что ж, хорошее дело вмиг не делается — придется запастись терпением и искать дальше.
Когда утренний рынок закрылся, друзья по обыкновению отправились обратно в деревню вместе.
Всю дорогу Чжоу Жуй без умолку делился впечатлениями:
— Ты представляешь, нашлись люди, которым эта вышибающая слезу горчица понравилась даже больше, чем мясная вата! Ну не чудаки ли?! Кстати, Аньань, когда ты уже сам начнешь торговать мясной ватой? Сегодня столько народу спрашивало, где ее купить отдельно! Выставишь на прилавок — оторвут с руками!
— Повремени немного. Я тут в последние дни присматриваю помещение, хочу снять настоящую лавку.
— Хочешь снять лавку?! — Чжоу Жуй от изумления даже шаг замедлил, но, немного пораскинув мозгами, понял, что к этому все и шло: у Аньаня в продаже уже четыре вида разных сладостей, на одной тесной тележке им давно не хватает места! В просторной лавке можно будет разложить весь товар во всей красе, да и торговать не четыре часа поутру, а с рассвета до заката!
Он с искренним восхищением и легкой доброй завистью закивал:
— Вот это дело! Под собственной крышей ни ветер не задует, ни дождь не замочит!
Если уличный лоток в глазах деревенских жителей считался лишь способом свести концы с концами, то аренда настоящего магазина в городе была неоспоримым признаком большого богатства и процветания! Одну только арендную плату за такое место простому человеку вовек не потянуть — на подобный шаг решались лишь люди с весьма солидным достатком.
Подумать только: еще недавно Аньань жарил рыбу у ворот своей мазанки, потом вышел с тележкой на утренний рынок, а теперь уже снимает полноценную городскую лавку!
Какой стремительный взлет! И за какой короткий срок! Поистине удивительный человек!
Чжоу Жуй почувствовал, что и ему самому негоже отставать от такого выдающегося друга. Попытавшись взглянуть на дело глазами бывалого торговца, он принялся рассуждать вслух:
— Когда откроешь лавку, в убытке точно не останешься! Та же мясная вата пойдет на ура.
— Я ведь сегодня специально присматривался и расспрашивал тех, кто хотел купить ее отдельно: оказалось, почти все они — из военных семей!
Его собственный муж, Пэй Мин, тянул лямку в том же военном лагере, так что Чжоу Жуй прекрасно знал, какой безвкусной баландой кормят солдат из общего котла — лишь бы ноги с голоду не протянули.
А эта мясная вата — настоящее объедение! Единственный ее изъян — суховата слегка, но для армейской жизни этот недостаток оборачивается главным достоинством! Раз сухая — значит, легкая, места в мешке почти не занимает и месяцами не портится. Сунул пару свертков за пазуху перед походом — и можешь хоть на привале всухомятку жевать, хоть в казенную кашу для вкуса подсыпать! Красота же!
По правде говоря, еще месяц назад ему бы и в голову не пришло задумываться о подобных тонкостях: тогда весь его мир ограничивался печью, колкой дров да копанием кореньев в диких горах.
Всему этому он мало-помалу научился, находясь рядом с Аньанем.
Да и собственная ежедневная торговля за прилавком поневоле заставляла шевелить мозгами: сталкиваясь с покупателями лицом к лицу, начинаешь сам собой подмечать разные житейские хитрости. Чжоу Жую даже казалось, что за эти дни он стал соображать куда быстрее и яснее прежнего!
Слушая его обстоятельные рассуждения, Чу Аньань не мог сдержать теплой улыбки. Конечно, все эти доводы были известны ему заранее — именно с прицелом на солдатские кошельки он и затеял возню с мясной ватой и вяленой свининой. Однако то, что Чжоу Жуй сумел дойти до сути своим умом и так искренне, без утайки делится с ним своими наблюдениями, радовало сердце.
Склонив голову набок, он лукаво прищурился и шутливо поддел приятеля: — Надо же, обычно из тебя слова клещами не вытянешь, а сегодня прямо соловьем заливаешься!
От этой шутки Чжоу Жуй добродушно рассмеялся, почесав затылок: — Да я и сам замечаю, что стал куда разговорчивее и смышленее! И знаешь что? Мне это ужасно нравится!
За разговорами они дошли до родной деревни. Но стоило им переступить черту первых дворов, как оба сразу почувствовали неладное: со всех проулков односельчане, бросив домашние дела, с мрачными и встревоженными лицами спешили в одну сторону — к родовому храму предков.
В храме предков собирались лишь по самым важным и чрезвычайным поводам. И хотя ни Чу Аньань, ни Чжоу Жуй не принадлежали к местному клану Ань, жили они в одной деревне, поэтому, переглянувшись, решили пойти следом и узнать, что стряслось.
Еще на подходе к площади перед храмом их слух резанул чей-то страшный, надрывный,раздирающий душу старческий плач.
Протиснувшись вперед и заглянув за плотное кольцо собравшихся крестьян, Чу Аньань с ужасом узнал в рыдающем человеке своего старого знакомого — плотника Аня! Распластавшись прямо на каменных плитах двора, старик бился в рыданиях и казался постаревшим разом лет на десять.
Подоспевшие к храму селяне наперебой шепотом расспрашивали соседей:
— Да что тут стряслось-то?!
— Какая беда приключилась со стариком Ань Баем?
Те, кто пришел раньше, вполголоса пересказывали подробности, и из обрывков чужих фраз Чу Аньань вскоре сложил полную картину произошедшего.
Оказалось, сегодня была годовщина смерти сына и невестки старого плотника. Ранним утром он взял маленького внука и отправился на кладбище в предгорьях, чтобы совершить поминальные возлияния на их могилах. Когда же они вернулись домой, старик обомлел: весь дом был перевернут вверх дном! Кровати и шкафы разворочены, а земляной пол во дворе, в главной комнате, в спальне и даже на кухне под очагом был сплошь изрыт лопатой!
В груди у старика все похолодело: ведь все сбережения, которые он годами по грошику копил для будущего своего единственного внука, хранились в глиняном кувшине, зарытом глубоко в землю под кроватью во внутренней комнате!
И теперь этого кувшина в яме не было!
У старого мастера помутилось в голове от отчаяния. Шести-семилетний внучонок, видя страшное горе деда, перепугался до полусмерти и залился плачем. С трудом взяв себя в руки, плотник отвел мальчика к родственникам, а сам бросился бегать по деревне в поисках следов вора.
Впрочем, какие уж там следы — он просто метался от двора ко двору, хватая за рукава каждого встречного и спрашивая, не видел ли кто утром чужих или подозрительных людей возле его дома.
Однако на беду его подворье стояло на самом отшибе у леса, чтобы удобнее было возить бревна с гор, поэтому никто из соседей ничего не видел. С каждым новым отрицательным ответом сердце старика каменело все сильнее, пока наконец он, окончательно лишившись сил, не приполз к деревенскому старосте Ань Гую.
Староста тут же отрядил десяток молодых и крепких парней прочесать окрестные рощи и дороги.
Но велика ли надежда найти иголку в стоге сена? Плотник Ань и сам понимал, что шансов почти нет, оттого и убивался сейчас так, словно лишился самой жизни.
В толпе тем временем кто-то из пришедших раньше осторожно перешептывался: мол, уж не рук ли это дело семейки Ань Дэжуна? Ведь именно они в последние дни бегали по всей деревне с выпученными глазами, вымаливая серебро взаймы!
Однако вскоре выяснилось, что сам Ань Дэжун вместе с сыном Ань Чжи с самого раннего утра ушли в уездный город наниматься на поденную работу — это в один голос подтвердили несколько односельчан, шедших с ними по дороге. А его жена Лю Цуй все утро на глазах у соседей рыхлила мотыгой землю на своем наделе.
Услышав, что на них пало подозрение в краже, старики Ань подняли такой истошный крик и набросились на шептунов с такой яростью, словно бойцовые петухи, готовые выклевать обидчикам глаза! Вид у них при этом был самый оскорбленный и невинный, а поскольку по времени выходило, что залезть в дом плотника они никак не могли, пересуды на их счет быстро стихли.
Услышав это, Чу Аньань недоверчиво нахмурил брови: этот белоручка и лодырь Ань Чжи, который сроду тяжелее ложки ничего в руках не держал, вдруг ни с того ни с сего пошел гнуть спину на черную поденщину? И как раз в то самое утро, когда обокрали плотника, обзавелся железным алиби на глазах у свидетелей? Уж больно гладкое совпадение!
Вокруг тем временем не стихали сочувственные вздохи:
— Да у какого же бездушного зверя поднялась рука украсть у старика последние гробовые деньги?!
— Ох, беда-то какая... Внучонок ведь совсем еще кроха, на что ж он его теперь поднимать будет?
— Неужто совсем ничего нельзя поделать?
— Староста послал ребят искать по следам, да только поди сыщи ветра в поле...
Пусть все эти слова произносились с искренним сочувствием, от их безнадежности на душе становилось лишь горше, и в потухших глазах старого плотника угасала последняя искра жизни.
Глядя на него, Чу Аньань вспомнил, какими добротными и надежными выходили все вещи, сработанные руками этого старика, и как мало он брал за свой труд по сравнению с городскими мастерами.
Вспомнил, как всякий раз, когда он приносил чертежи каких-нибудь диковинных заказов — будь то резные формочки со зверушками для ямса или тонкие бамбуковые циновки для сворачивания колобков, — старый мастер никогда не требовал задатка вперед, неизменно повторяя: «Вот сделаю как надо — тогда и заплатишь», и каждый раз выполнял работу на совесть.
Вспомнил его маленького внука: в том возрасте, когда другие мальчишки носятся по улицам сорвиголовами, от которых житья нет ни людям, ни собакам, этот тихий, воспитанный малыш при каждом приходе Чу Аньаня с радостной улыбкой бежал выносить для гостя чистую скамеечку.
Толпа вокруг продолжала бестолково галдеть, не предлагая ничего дельного. И тогда Чу Аньань решительно шагнул вперед:
— Нужно идти в город и подавать жалобу в уездную управу!
Едва прозвучали эти слова, как на площади перед храмом воцарилась мертвая тишина.
Лежавший на камнях плотник Ань слабо шевельнулся, его побелевшие губы беззвучно дрогнули, но он так ничего и не ответил.
Чу Аньань прекрасно понимал причину его колебаний: любые мелкие кражи и споры в деревне испокон веков решали внутри общины через старосту; большинство крестьян за всю жизнь ни разу не переступали порога присутственного места и испытывали перед уездным начальником суеверный трепет.
Подойдя ближе к старику, он громко и четко произнес:
— Дедушка Ань, ведь это у вас украли деньги, а не вы обокрали кого-то! Чего же вам бояться? Неужто думаете, что начальник уезда велит бить палками потерпевшего?!
Плотник Ань оцепенело покачал головой.
— Тогда ответьте мне еще на один вопрос: за все десятки лет, что вы прожили на свете, доводилось ли вам слышать, чтобы нынешний начальник нашего уезда притеснял невинных простолюдинов или творил неправый суд?
Старик снова отрицательно качнул головой, и в его мутных от слез глазах вдруг мелькнул слабый огонек надежды.
— Вот видите! Значит, бояться властей совершенно незачем! Только помните главное: когда предстанете перед господами в управе, не вздумайте просто падать в ноги и заливаться слезами без слов — соберитесь с духом и толково, по порядку расскажите им все, что случилось, до мельчайших подробностей!
— Вы меня поняли?
Плотник Ань вдруг судорожно вздохнул, с трудом оперевшись дрожащими руками о камни, поднялся с земли и хрипло, задыхаясь от волнения, выдавил:
— Спаси... бо...
— Разумеется, подать жалобу в управу еще не значит, что серебро тут же вернется к вам на блюдечке, — трезво добавил Чу Аньань. — Если не найдется ни свидетелей, ни улик, сыскать пропажу будет непросто. Но пока вы сами не станете буянить и обвинять стражников в бездействии, никто вам худого слова не скажет и в шею не погонит.
Слушая уверенную речь Чу Аньаня, односельчане только диву давались: до чего же смелый нрав у этого юного фулана — надо же, без всякого страха рассуждает вслух о самом уездном начальнике!
И в то же время каждый в душе признавал, что говорит он исключительно по делу.
Кое-кто уважительно подумал про себя: «То-то он сумел развернуть торговлю в самом уездном городе! С такой-то светлой головой и городским кругозором нам, деревенским лапотникам, с ним вовек не сравняться!»
Воодушевленный его словами, плотник Ань не стал терять ни минуты и,сопровождаемый двумя молодыми родственниками, тут же поспешил в город подавать прошение властям.
Когда толпа у храма разошлась, Чу Аньань вернулся к себе во двор и первым делом подозвал Ван Сяоя:
— Сяоя, пока меня не было дома, вокруг нашего двора не происходило ничего странного?
Подросток сосредоточенно нахмурил лоб, припоминая утро:
— Сегодня поутру, когда я отпирал ворота, чтобы вынести золу, мне показалось, будто кто-то прячется за углом соседского плетня и пытается заглянуть к нам во двор. Но внутри ничего видно не было, а я сразу захлопнул створку на засов. Да еще днем пара деревенских тетушек пыталась заговаривать со мной через забор — все выспрашивали, зачем это мы каждый день покупаем такую прорву куриных яиц. Но я скорчил угрюмую рожу и буркнул, что ничего не знаю, как вы меня и учили, так что они быстро отстали.
Чу Аньань одобрительно похлопал мальчика по худенькому плечу:
— Отлично сработано! Молодец.
На губах Ван Сяоя расцвела робкая, но светлая улыбка — кажется, впервые с тех пор, как он переступил порог этого дома, он улыбнулся по-настоящему. От первоначального сковывающего ужаса перед новым господином не осталось и следа: теперь ему самому хотелось быть ближе к доброму и справедливому хозяину, а в этом чужом доме дышалось куда спокойнее и вольготнее, чем под родным кровом.
Выйдя за калитку, Чу Аньань неспешно обошел вокруг всего своего подворья, внимательно осматривая внешнюю сторону ограды. Что ни говори, а в их убогой соломенной мазанке самым надежным и добротным сооружением была именно эта кирпичная стена, которую Чжао Цзюньи некогда возвел из страха, что его неразумный супруг убежит со двора и потеряется.
Стена была высокой, гладкой и сложенной на совесть. Сделав вокруг дома несколько кругов и убедившись, что на земле под стеной нет ни свежих следов, ни примятой травы, он немного успокоился, вернулся в дом и вместе с Ван Сяоя занялся подготовкой товара на завтрашнее утро.
После ужина на безоблачном темно-синем небе зажглись редкие крупные звезды и взошла яркая луна. Однако даже прохладный ночной ветерок не мог развеять смутную тревогу, поселившуюся в груди Чу Аньаня: ворочаясь без сна, он в конце концов встал с постели и принялся бесцельно бродить взад-вперед по залитому лунным светом двору. И вдруг засов на воротах тихонько щелкнул, и створка отворилась.
Он резко вскинул голову: на пороге стоял Чжао Цзюньи!
—
Военный лагерь
Прямым начальником Чжао Цзюньи по службе был командир полка — комендант по фамилии Ху.
Коменданту Ху перевалило за сорок; был он мужем могучего роста, чуть сутуловатым в широких плечах, с навыкате глазами и грозным, внушающим трепет взглядом — по крепости же тела и силе он легко дал бы фору любому двадцатилетнему юнцу.
Два года назад, когда Чжао Цзюньи только поступил в лагерь простым рядовым новобранцем, комендант Ху сразу выделил его из толпы и взял за правило поручать ему самые сложные и ответственные задания.
Чжао Цзюньи отличался острым умом, действовал всегда четко и расчетливо, владел грамотой и прекрасно обращался с оружием, поэтому с любым поручением справлялся блестяще. Его таланты быстро стали очевидны всему командованию, что и открыло перед ним дорогу к стремительному повышению.
Таким образом, хотя сам комендант Ху напрямую чинов ему и не жаловал, именно он дал молодому солдату возможность проявить себя во всей красе.
И Чжао Цзюньи искренне помнил эту доброту.
Однако в прошлом году комендант Ху вдруг зачастил с разговорами о том, что у него дома подрастает умница и красавица младшая дочка, всячески намекая, что не прочь видеть перспективного сотника своим зятем. Чжао Цзюньи тогда под благовидным предлогом деликатно уклонился от сватовства.
После этого отказа отношения между ними мгновенно охладели. Открытой вражды комендант Ху, конечно, не объявлял, а в начале нынешнего года и вовсе благополучно выдал дочку замуж за другого достойного человека.
Тем не менее затаенная обида в сердце старого служаки осталась, и он нет-нет да и устраивал бывшему любимчику мелкие пакости по службе: то заставит его сотню, а затем и тысячу маршировать на плацу лишний час под палящим солнцем, то пошлет в самый глухой и неблагодарный дозор.
А несколько месяцев назад Чжао Цзюньи внезапно женился на Аньане — отпрыске опального рода осужденных преступников, про которого к тому же вскоре поползли слухи, будто он блаженный дурачок!
Чжао Цзюньи всерьез опасался, что комендант Ху сочтет такой шаг личным оскорблением: мол, от руки моей здоровой, благородной дочери нос воротил, а сам взял в дом полоумного каторжника!
Еще сильнее он боялся, как бы вспыльчивый командир в гневе не вздумал выместить обиду на самом Аньане, поэтому давно искал случая объясниться начистоту, да все никак не подворачивалось подходящего повода.
Привезенные из дома мясная вата и вяленая свинина оказались вещью редкой и удивительно вкусной, да еще и приготовленной руками самого Аньаня, поэтому, вернувшись в лагерь, Чжао Цзюньи первым делом отнес десяток свертков в подарок коменданту Ху.
В тот момент командир сидел в своем шатре над казенными бумагами; прогнать гостя он не прогнал, но встретил с ледяной сухостью, буркнув, чтобы тот оставил свертки на краю стола и ступал по своим делам.
Неожиданный поворот случился сегодня днем: когда Чжао Цзюньи уже собирался сдавать дежурство и уходить в положенное увольнение домой, комендант Ху вдруг сам разыскал его, причем на смуглом, обветренном лице старого вояки явственно читалось неловкое смущение!
Желая как можно скорее наладить прежние добрые отношения с начальником, Чжао Цзюньи тут же почтительно заверил, что готов со всем усердием выполнить любое его приказание.
Каково же было его удивление, когда грозный комендант Ху, отведя глаза в сторону, буркнул:
— Слушай-ка... А в какой это лавке ты покупал ту вяленую свинину и мясной пух, что приносил мне на днях?
Несколько дней назад, когда Чжао Цзюньи оставил на его столе десять бумажных кульков с мясной закуской, сам комендант Ху попробовал по кусочку и нашел вкус вполне сносным, но особого восторга не испытал — по его суровому солдатскому вкусу ничто не могло сравниться с добрым шматом жирной вареной грудинки в палец толщиной.
Однако, отметив про себя, как тонко и изящно приготовлено мясо, он подумал, что такая диковинка наверняка придется по нраву его супруге, и вечером после службы прихватил свертки домой.
Как он и предполагал, жена пришла от невиданного лакомства в неописуемый восторг и принялась каждый день пилить мужа, требуя узнать, где именно продается это чудо!
Обращаться с расспросами к самому Чжао Цзюньи и тем самым одалживаться перед строптивым подчиненным коменданту Ху гордость не позволяла, поэтому он тайком послал своего вестового в уездный город, велев разыскать и купить точно такую же закуску. Однако солдат облазил в Цзянсине все мясные ряды, трактиры и бакалейные лавки до единой и вернулся с пустыми руками — в городе о таком лакомстве даже не слыхивали!
Оказавшись в безвыходном положении под натиском собственной супруги, старый командир был вынужден наступить на горло собственной спеси и сам подойти к тысячнику.
Услышав вопрос начальника, Чжао Цзюньи спокойно ответил:
— Эту закуску приготовил своими руками мой фулан. Он держит небольшой лоток со съестным на утреннем рынке в Цзянсине. Если вам и вашей супруге пришлось по вкусу, из следующего увольнения я привезу для вас еще.
При одном упоминании об этом злополучном фулане лицо коменданта Ху снова помрачнело: подумать только, отвергнуть его родную дочь ради того, чтобы связать жизнь с каким-то ссыльным преступником! Каково было ему, отцу, снести такую пощечину?! Во что этот мальчишка поставил честь его семьи?!
От нахлынувшей обиды голос командира зазвенел неприкрытой колкостью:
— Ты мне тут сказки не рассказывай и чужие заслуги не приписывай! Мои люди вчера весь утренний рынок и все лавки в Цзянсине вверх дном перевернули — ни на одном лотке такой свининой и близко не торгуют!
«К тому же, разве твой фулан не полоумный дурачок, который и ложки ко рту поднести не умеет?!»
Лишь врожденное понятие о приличиях удержало старого служаку от того, чтобы бросить эту жестокую фразу подчиненному прямо в лицо.
Чжао Цзюньи невозмутимо пояснил:
— На рынок это блюдо он еще не выставлял — готовил дома на пробу. Но раз господину коменданту понравилось, мы с радостью приготовим свежую партию специально для вашего стола.
Будь Чжао Цзюньи человеком хвастливым и падким на лесть, он бы непременно воспользовался случаем, чтобы набить себе цену: мол, во всем уезде таким секретом владеет только наша семья, готовить это блюдо невероятно трудно, потому и на продажу не выставляем, но ради любимого командира мы уж постараемся!
Но его простой, лишенный всякого бахвальства ответ невольно выставил самого коменданта Ху мелочным придирой.
Поняв это, старый командир мысленно устыдился собственного брюзжания: в самом деле, дочка его уже давно и счастливо замужем за хорошим человеком, чего ради он все еще дуется на парня, словно малый ребенок?!
Сменив гнев на милость, он смягчил тон и завел с Чжао Цзюньи спокойный разговор о житье-бытье, в ходе которого мало-помалу и выяснилась вся правда о его внезапной женитьбе на Чу Аньане.
Разумеется, Чжао Цзюньи сам умело подвел беседу к этой теме: он ведь давно хотел оправдаться перед бывшим благодетелем, но явиться без повода и с порога заявить «я отказался от вашей дочери и женился на другом по такой-то причине» было бы верхом бестактности.
Ведь в свое время комендант Ху намекал на сватовство очень осторожно, обиняками, не делая прямого предложения, что позволяло обеим сторонам сохранить лицо. Начни Чжао Цзюньи оправдываться в лоб — это значило бы публично ткнуть старшего по званию носом в его неудачу.
Что же до истинной причины, побудившей его взять в жены слабоумного Аньаня, то перед сослуживцами и рядовыми он никогда о ней не распространялся, не желая выставлять напоказ собственное благородство, но перед комендантом Ху открыл душу начистоту.
Выслушав его рассказ, старый вояка был тронут до глубины души: от прежней неприязни и обиды не осталось и следа, и он несколько раз кряду с чувством повторил, что за эти годы ни разу не ошибся в своем любимце!
От всей души хлопнув Чжао Цзюньи тяжелой ладонью по плечу, комендант Ху сунул ему в руку горсть монет и весело пробасил:
— На вот, возьми это серебро и в следующий раз привези мне этой вашей вяленой свинины да побольше!
http://bllate.org/book/27695/4153760