Бросающийся в глаза арест
Цы Нин сжался в комок и лежал на кровати в тюремной камере, не раздеваясь.
Кровать была застелена разодранной в клочья циновкой неопределимого цвета. Хотя на улице стояла знойная середина лета, здесь почему-то было до жути холодно, и ему оставалось лишь отчаянно обхватить себя руками, чтобы хоть немного согреться.
Высоко под потолком чернело крошечное окошко, наглухо зарешеченное железными прутьями. В комнате царил кромешный мрак, а воздух пропитывала зловонная смесь запахов тухлятины, плесени, пота и мочи. В полубессознательном состоянии он потерял счет времени, смутно помня лишь то, что солнце, казалось, успело дважды взойти и закатиться.
Это означало, что с того дня, когда его насильно увезли из поместья Е и бросили за решетку, прошло уже почти два дня. И до сих пор он так и не понял, где именно находится, равно как не знал, куда отправили матушку и слуг, которых уволокли из усадьбы вместе с ним. Единственное, в чем он был уверен — остальных явно держали где-то в другом месте, поскольку вокруг царила абсолютная тишина. Настолько зловещая, что он почти отчетливо слышал каждый собственный вдох. Кроме редких окриков тюремщиков, приносивших еду, здесь не доносилось ни единого звука.
Правда, кормили исправно по два раза в день, причем качество пищи поражало завидным постоянством: помимо холодного, черствого, серого до невозможности убогого манта, к нему прилагалась пиала холодной воды, на поверхности которой вечно плавал какой-нибудь случайный сор. Иногда это была пыль, иногда — волосы, а однажды по воде вальяжно распластался утопленник-таракан со всеми своими усами и лапками.
Цы Нин понимал, что нужно хоть что-то съесть для поддержания сил, но, увы, избалованный с малых лет изысканными яствами желудок совсем не желал вместе со своим хозяином сурово смотреть правде в глаза. В первый же день здесь, стоило ему лишь откусить кусочек поданного тюремщиком манта и даже не проглотить его, как его тут же вырвало так бурно и надрывно, что напоследок из горла пошла зеленая желчь, а во рту остался лишь еще более омерзительный горький привкус.
В дальнейшем стоило ему только уловить резкий дух заветренного манта, как этот доблестный и несгибаемый желудочный воитель вздымал бурю и всеми силами наотрез отказывался принимать любую сомнительную пищу. В итоге за эти двое суток ему так и не удалось проглотить ни крошки, да и воды он выпил всего пару глотков. Он исхудал настолько, что живот прилип к спине, а сам страшно ослаб. При таких обстоятельствах сон оказался лучшим способом сберечь силы, но даже если уснуть не удавалось, неподвижное лежание на месте хотя бы избавляло от лишних энергозатрат.
В его душе все еще теплилось слишком много сомнений и вопросов, и он вовсе не желал почем зря с голодухи умирать в этом отрезанном от света месте. Но те, кто затащил его сюда, казалось, совершенно о нем забыли: ни судебные чиновники, ни Четвертый князь, ни сам император до сих пор не появились ни разу.
Быть может, они и впрямь собирались продержать его так до конца, ничего не предпринимая, пока он не состарится и не испустит дух прямо в темнице? Если дело обстояло так, то ждать им оставалось уже недолго. При этой мысли Цы Нин прикрыл глаза и слабо усмехнулся: судя по нынешнему состоянию, он прикидывал, что через четыре-пять, а то и через два-три дня уже сможет спокойно здесь загнуться.
В этот момент откуда-то издалека внезапно донесся глухой звук шагов. Цы Нин напряг слух: судя по всему, шагал не один человек, и вряд ли это был тот вечно угрюмый надзиратель. Кто же тогда пожаловал? Когда шаги затихли у самой двери, он вздохнул про себя, медленно разомкнул веки, до конца не понимая, испытывает он отвращение к приходу незваных гостей или тайную надежду.
В тусклом свете в глаза прежде всего бросилась пара холодных, пронизанных леденящим холодом глаз. Да, Второй принц, а ныне император Южного Цчжао, Чжао Лун стоял за решеткой и беспристрастно разглядывал его. Но еще сильнее, чем этот взгляд, способный заморозить все вокруг, кровь в жилах стыла от фигуры, застывшей за спиной Чжао Луна.
— Брат Гу, почему ты вместе с ним? — прекрасно понимая, что вопрос звучит невероятно глупо, Цы Нин все же не удержался, вскочил на постели и кинулся к двери, выкрикнув дрожащим голосом.
Заметив его взгляд, полный абсолютного неверия, Чжао Лун скривил губы в легкой усмешке, в которой не было ни капли тепла.
— Достопочтенный Гу, ты сам объяснишься со своим маленьким господином или мне помочь тебе выложить всю правду? — Желая сделать спутника еще заметнее для Цы Нина, Чжао Лун демонстративно шагнул в сторону. Ему до безумия хотелось посмотреть, как вечно невозмутимый Гу Чэньфэн справится с этой донельзя неловкой ситуацией.
— Как видишь, я теперь человек Его Величества, — Гу Чэньфэн с абсолютно невозмутимым лицом глядел на Цы Нина, а его ровный тон создавал обманчивое впечатление, будто он рассуждает о какой-то пустяковой мелочи. Однако оба — и по эту, и по ту сторону решетки — прекрасно понимали, что только что озвученное им отнюдь не было пустяком.
— Выходит, это ты предал моего отца? Зачем? Этот человек заставил тебя? — Цы Нин переводил взгляд с Гу Чэньфэна на Чжао Луна, и в его чистых глазах застыло нежелающее мириться с реальностью замешательство.
— Малыш, не выражайся так скверно. Какое еще предательство? Достопочтенный Гу просто оставил темную сторону и перешел на светлую, я его вовсе не принуждал, — Чжао Лун даже не удосужился повернуться, бросив косой взгляд на стоящего рядом мужика. — Ты ведь сам тогда явился по собственной воле, так что о принуждении и речи быть не может. Ну а что до последующих событий... тут уж разговор особый.
— Но отец всегда так верил тебе, и я тоже... — заговорил было Цы Нин, но постепенно голос его стал тише, а подбородок опустился. Последние слова прозвучали не громче комариного писка, и расслышать их было почти невозможно.
Гу Чэньфэн ничего не ответил, лишь молча смотрел на Цы Нина, не выражая на лице абсолютно никаких эмоций — так, будто все происходящее вокруг его вовсе не касалось.
В зловещей, давящей тишине Цы Нин обеими руками уперся в деревянные прутья перед собой, словно пытаясь обрести опору в этой незыблемой твердыне. От чрезмерного усилия суставы его пальцев побелели. Спустя долгое время он глубоко вздохнул, снова поднял голову и посмотрел на стоявших перед ним людей:
— Вы же с самого начала обо всем договорились, верно? Вот почему вы теперь явились вдвоем, чтобы оклеветать моего отца, обвинив его в коррупции и взяточничестве, да?
— Нет, обвинения против канцлер Е в коррупции — чистая правда, — Гу Чэньфэн держался непринужденно и открыто, ничем не выдавая лжеца.
Видя эту неизменную, привычную безмятежность на его лице, Цы Нин ощутил легкое головокружение. Еще чуть-чуть, и он, как прежде, без тени сомнения поверил бы каждому слову этого человека! Но ведь этот человек обманывал тебя уже столько раз! Нет, быть может, в речах, обращенных к тебе, вообще не было ни единой правды? Сжав зубы до боли, Цы Нин громко предостерег себя в мыслях.
— Я больше не поверю ни единому твоему слову. — Медленно покачав головой, он отвел взгляд на исцарапанную стену: сейчас ему решительно не хотелось смотреть на лицо Гу Чэньфэна.
— Такова правда, верить или нет — твое дело, — голос Гу Чэньфэна звучал ровно, и в его глазах не отражалось ни малейшей эмоции.
Слушая перепалку двоих собеседников, Чжао Лун испытывал глубочайшее разочарование. Приведя сюда Гу Чэньфэна, он рассчитывал увидеть хоть какие-то эмоциональные всплески на лице парня, но даже в столь драматичном сюжете, где соратник продает господина и они становятся смертельными врагами, его достопочтенный Гу оставался образцом невозмутимости, подобно непоколебимой горе.
— Твоих вопросов уже более чем достаточно, теперь пришла моя очередь спрашивать, — убедившись, что сегодня зрелища больше не будет, Чжао Лун мгновенно включил режим безжалостного монарха. В конце концов, наблюдение за чужими страстями было лишь попутным развлечением: император, чьи дни расписаны по минутам, не стал бы снисходить до личного визита в темницу просто так, у него была иная цель.
Цы Нин перевел взгляд на Чжао Луна и промолчал. Душу переполняла жгучая ненависть к этому человеку, и если бы взгляды могли убивать, стоящий на вершине мира государь уже бессчетное число раз испустил бы дух.
Объект этого яростного пристального внимания лишь усмехнулся. Он прекрасно видел пламя гнева в глазах Цы Нина, но подобные угрозы со стороны сопляка, у которого молоко на губах не обсохло, казались ему сущим пустяком.
— Ну так выкладывай, куда твой отец спрятал все те сокровища, что наворовал за столько лет? — Лицо Чжао Луна по-прежнему озаряла улыбка, но голос разил холодом сильнее льда, заставляя невольно содрогнуться.
Цы Нин не спешил с ответом. До крови закусив нижнюю губу, он молча в упор смотрел на обоих. Однако в тот самый момент, когда все сторонние наблюдатели решили, будто этот выглядящий одновременно злым и растерянным подросток вот-вот сломается, он разжал руки, медленно отступил на пару шагов назад, кое-как устроился на кровати, а затем вскинул подбородок, изогнул губы и залился неожиданным смехом:
— Вы уже два дня обыскиваете мой дом. Если бы там действительно были какие-то следы противозаконных богатств, их давно бы нашли! Зачем тогда являться ко мне с расспросами?
Глубоко в зрачках Чжао Луна мелькнул опасный, леденящий блеск. Этот сопляк, совсем не дорожащий жизнью, смел сыпать соль на его раны прямо перед ним!
От одной этой мысли императора вскипала злость: по сей день отправленные в семья Е люди, хоть и не остались с пустыми руками, все же толком ничего ценного не обнаружили. И что теперь? Неужели с двумя закладными на дома, парочкой пейзажей да скромным набором женских драгоценностей отправляться к подданным всего царства и торжественно объявлять о коррупции и взятках высокопоставленного чиновника первого ранга?
Если поступить так, то как тогда вообще назвать преступление Е Ци? Недостача имущества в особо крупных размерах? От одной этой мысли становилось дурно...
Заметив, как помрачнело лицо стоящего рядом правителя, Гу Чэньфэн бросил на него едва уловимый тревожный взгляд. Слегка нахмурившись, он обратился к Цы Нину:
— Если тебе что-то известно, лучше расскажи сразу. Зачем навлекать на себя лишние беды?
Эти мягкие, участливые слова на миг вызвали замешательство на лице Цы Нина. Но стоило ему поймать взгляд Гу Чэньфэна, как он тут же резко отвернулся и, помолчав, дрожащим голосом рассмеялся:
— Какая ирония! Разве все мои беды сейчас — не подарок от вас двоих? К чему теперь разыгрывать фальшивое сочувствие перед котом, оплакивающим мышь.
http://bllate.org/book/27857/3378074
Готово:
