Я не ради продажи сахара, и не собираюсь заниматься партийной борьбой и устранением неугодных, — произнес Е Хуай. — Если ты мне не веришь, я могу предать рецепт сахара огласке. Не стану утверждать, что это принесет благо всему народу, но хотя бы послужит средством добиться справедливости для нас самих.
Чжун Юнь гневно посмотрел на него, но не смог вымолвить ни слова. На этом их разговор подошел к концу, и они разошлись в дурных чувствах.
Вернувшись домой, Е Хуай обнаружил, что захваченные с собой книги совершенно не читаются. Если Чжун Юнь отказывался действовать по его замыслу, всё приходилось рушить и начинать сначала; ему нужно было хорошенько обдумать, как поступить дальше.
На следующий день погода выдалась скверной: небо затянули тяжелые слои туч, а пронизывающий холодный ветер заставлял людей плотнее кутаться в одежды. Лишь после полудня скупо пробился слабый лучик солнца.
В парадном зале дома Е Хуая приняли редкого гостя: с визитом пожаловал Синь Шаомянь. Е Хуай поднялся, велел подать чай и заговорил:
— Господин Синь, прошу вас, садитесь скорее.
— Императорский лекарь Е, извольте без лишних церемоний, — ответил Синь Шаомянь. — Я уж несколько дней как в столице, да всё никак не находилось времени зайти с первым визитом. Не сочтите за неуважение.
— Ну что вы.
Обменявшись с Синь Шаомянем дежурными любезностями, Е Хуай усадил его, после чего гость, с трудом сдерживая нетерпение, спросил:
— Слыхал ли императорский лекарь, что нынче во время утреннего доклада кто-то подал императору меморандум с импичментом на нашего помощника министра?
Е Хуай слегка замешкался:
— Об этом я как раз не слыхал. Кто же подал иск и в чем суть обвинения?
— Это были хранитель печати Чжун и цензор Ян, — сообщил Синь Шаомянь. — Они обвиняют домочадцев и родственников помощника министра Дуна в притеснении простого народа, насильственном захвате чужих жилищ и доведении людей до смерти угрозами. А самого помощника министра обвиняют в вынесении несправедливых судебных решений и фабрикации заказных дел.
Е Хуай поднес пиалу к губам, сделал небольшой глоткок чая и промолвил:
— Вот оно как.
На сердце у Синь Шаомяня было неспокойно: он втайне на что-то надеялся, но в то же время не решался действовать опрометчиво. Поразмыслив так и этак, он счел за лучшее поделиться этой новостью с кем-нибудь, чтобы хоть немного унять снедавшее его нетерпение.
— Слышал, будто многие из пострадавших, чьи жалобы упомянул хранитель печати Чжун, уже спешат сюда, в Столицу. Похоже, те пункты обвинения взяты не с потолка.
Синь Шаомянь бросил взгляд на невозмутимого Е Хуая и со вздохом произнес:
— Чжун Юнь тоже человек неординарный. До меня доходили слухи, что он — закрытый ученик левого помощника главы Шаншушэна, а также преемник, избранный тем почтенным старцем для Партии чистых. Господин Е, скажите, правдивы ли эти слухи?
Е Хуай возразил:
— Какая еще чистая или нечистая партия? Где чистота, там неизбежно появляется и грязь. Разве это не прямое свидетельство того, что при дворе процветает разделение на клики? Будьте осторожнее, как бы не навлечь на себя табу.
— Мы болтаем об этом лишь за закрытыми дверями, вот я и поделился с вами, — ответил Синь Шаомянь и всё же стал ждать ответа.
Е Хуай ненадолго задумался и лишь после этого произнес:
— Положение хранителя печати Чжуна среди этих людей действительно весьма весомо.
Синь Шаомянь подавил охватившее его волнение:
— Выходит, его меморандум обладает огромной силой!
Поразмыслив, Е Хуай осведомился:
— А из Чжуншушэна поступали какие-нибудь указы?
Синь Шаомянь покачал головой:
— Хранитель печати Чжун неотступно требует, чтобы Великий судебный приказ провел тщательное расследование, но наверху эти требования просто оставляют без ответа.
Е Хуай в душе слегка замер: Император государственными делами не занимался, и все подобные вопросы по идее подлежали единоличному решению Чжэн Гуаньжуна из Чжуншушэна.
Неужели тот не согласен?
Глава 12
Пропроводив Синь Шаомяня, Е Хуай вышел из парадного зала на галерею во внутреннем дворе. Под навесом, огибая искусственные горки, раскинулся пруд, в котором резвились несколько цветных карпов.
Е Хуай зачеркнул пригоршню рыбного корма и принялся лениво бросать его в воду. Когда весь корм закончился, он успокоил мятущиеся мысли, отряхнул ладони и зашагал со двора.
Он отправился к Лю Ханьшаню. В комнате того находились еще два чиновника; зная, что Лю Ханьшань — человек из ближнего круга Е Хуая, они смотрели на него взглядами полупочтительными, полузавистливыми.
Ничего не замечая, Лю Ханьшань вышел вслед за ним за дверь и спросил:
— Господин, что-то случилось?
Е Хуай отвел его в уединенное место и сказал:
— Нужно обсудить одно дело: рецепт сахара, похоже, удержать не удастся.
— Продать тому человеку по фамилии Ху? — изумился Лю Ханьшань. — Я наотрез отказываюсь!
— Не продать человеку по фамилии Ху, а обнародовать для всех торговцев сахаром, — выдохнул Е Хуай и пересказал Лю Ханьшаню содержание своей беседы с Чжун Юнем.
Выслушав его, Лю Ханьшань с чувством произнес:
— Хранитель печати Чжун и впрямь благородный муж.
— Благородного мужа легко обмануть его же принципами, — заметил Е Хуай. — Рядом с ним я выгляжу сущим негодяем.
Заметив, что настроение у Е Хуая помрачнело, Лю Ханьшань торопливо утешил его:
— Ну что вы, какое тут злодейство! Это говорит о вашем остроумии, господин, о вашем умении использовать чужую силу в своих интересах.
Е Хуай невольно усмехнулся:
— И надо же, я и не подозревал, что в тебе скрывается задатки хитрого царедворца.
Лю Ханьшань лишь виновато ухмыльнулся, а Е Хуай велел:
— Обсуди это дело с Не Сян и займитесь им вместе. Если удастся наладить связи с другими сахарными купцами, возможно, впредь в торговых делах мы больше не будем оказываться в таком стесненном положении, как сейчас.
Лю Ханьшань почтительно кивнул. Е Хуай почувствовал некоторое облегчение, однако, поразмыслив еще немного, решил всё же навестить Чжэн Гуаньжуна.
Сдав смену, Е Хуай переоделся и отправился в поместье Чжэн, однако по прибытии выяснилось, что Чжэн Гуаньжуна дома нет — он принимает гостей в Квартале Пинкан. Узнав точный адрес, Е Хуай направился туда.
В Квартале Пинкан, в Башне Полнолуния на Реке, от пола до потолка всё было вымыто и вычищено до блеска; слуги чинно застыли по углам. На помосте посреди зала первого этажа стояла ширма, за которой девушка перебирала струны пипы, исполняя мелодию.
В отдельном кабинете прямо напротив сцены в кресле из сандалового дерева восседал пожилой мужчина. На вид ему было уже за шестьдесят, в седых волосах серебрилась седина, держался он бодро и энергично, а с лица его не сходила мягкая, располагающая к себе улыбка.
Через стол от него, в другом кресле, сидел Чжэн Гуаньжун. Позади них стоял молодой человек — это был Чжун Юнь.
Исполняемая девушкой Лянчжоуская мелодия была пограничной песней — суровой, мощной, исполненной мужественной горечи. Хотя играла она одна и на единственной пипе, ей удавалось передать и завывание пограничных ветров, и бескрайние пески великих пустынь, и длинные реки Великой степи. Когда песня смолкла, во всем зале воцарилась абсолютная тишина.
— Великому наставнику по душе эта музыка? — поглаживая бороду, первым заговорил левый помощник главы Шаншушэна.
Откинувшись на спинку кресла, Чжэн Гуаньжун ответил:
— Я слишком долго живу в столице и боюсь, как бы от долгого пребывания в мирных краях не притупилась моя бдительность, вот и приходится слушать пограничные напевы.
Он перевел взгляд на левого помощника главы Шаншушэна:
— Почтенный старец всё еще выдерживает такую музыку?
Тот улыбнулся:
— Хоть я и стар, но прежнего пыла не растерял.
Чжэн Гуаньжун выпрямился и сам налил ему пиалу чая:
— Раз так, почему же почтенный старец не поддерживает мое предложение открыть морские пути?
Стоявший за спиной левого помощника Чжун Юнь, казалось, хотел что-то сказать, но левый помощник остановил его движением руки и произнес:
— В стране царит мир, выпало редкое время спокойствия и порядка, народу надлежит отдыхать и набираться сил, а лишних смутьев плодить не следует.
— Прокладывание морских путей — дело великое на века, а вовсе не пложение лишних смутов, — возразил Чжэн Гуаньжун.
Левый помощник тяжело вздохнул:
— Жить в мире и довольстве, пребывать в безопасности и благополучии — вот чаяния простого народа. Расширять границы и завоевывать земли на тысячелетия вперед — это твоё желание. Разве не очевидно, что́ следует выбрать, а от чего отказаться?
Улыбка на лице Чжэн Гуаньжуна заметно похолодела.
Звуки пипы вновь зазвенели звонко и резко, а трепещущие язычки пламени свечей не могли разогнать мрак на лице Чжэн Гуаньжуна.
Когда Е Хуай прибыл на место, на сцене Башни Полнолуния уже сменились исполнители: с десяток людей, стоя или сидя, играли на струнных и духовых инструментах. Стоя внизу у сцены, Е Хуай ощутил, как густой, приторный аромат сладких благовоний теплой волной ударил ему в лицо, мгновенно бросив жар в щеки и окрасив кожу в розовый цвет.
Время уже было позднее, и Башня Полнолуния вся сияла от зажженных светильников. В дрожащем сиянии огней, сквозь тяжелые складки алых шелковых пологов, в этой туманной и зыбкой полудреме Е Хуай невольно остановился и прислушался к музыке.
Сверху внезапно донесся какой-то шум. Е Хуай поднял голову: у резных перила стоял Чжэн Гуаньжун и, зажав в пальцах винную чарку, смотрел на него с улыбкой.
— Чего ты стоишь столбом? Почему не поднимаешься?
Е Хуай, приподняв полы одежды, взбежал наверх. Внизу музыка резко сменилась: зазвучала бравурная Пьеса о разрушении строя царя Цинь, зачастили тревожные удары барабанов, заставляющие учащенно биться сердца. Несколько танцовщиц плавно и широко взмахнули руками, закружились в переплетении танца, от которого рябило в глазах.
Отбивая ритм барабанов шагом, Е Хуай толкнул дверь, раздвинул занавеси из бусин и туманно-красные портьеры. В комнате находился лишь один Чжэн Гуаньжун. На фоне царившего внизу шумного веселья он сидел в одиночестве, и в этой тишине сквозило почти ледяное запустение.
— А вот и Ли Чжи, — произнес Чжэн Гуаньжун. — Садись, составь мне компанию, послушай немного музыку.
Е Хуай опустился рядом с ним. Заметив на столе нетронутые чайные чашки, он спросил:
— У учителя только что были гости?
— Это был левый помощник главы Шаншушэна Чжан Шидао. Этот почтенный старец некогда наставлял меня в науках, — ответил Чжэн Гуаньжун. — Годы берут свое, а язык у него по-прежнему жесткий, ни на шаг не уступает.
— Он привел с собой и своего ученика Чжун Юня, — Чжэн Гуаньжун сделал жест рукой, велев сменить чай. — Знал бы я, что так будет, привел бы и тебя. Эх, и старик, и малец сговорились третировать меня одного.
Е Хуай бросил на Чжэн Гуаньжуна быстрый взгляд, вглядываясь в его выражение лица, и не стал говорить наобум.
Чжэн Гуаньжун поинтересовался:
— Зачем ты пришел ко мне? Что случилось?
Е Хуай замялся:
— До меня дошли слухи, что в столице Чжун Юнь подал меморандум с импичментом против помощника министра Дуна из Министерства наказаний, и я решил наведаться, чтобы узнать, в чем дело.
— Было такое дело, я всё никак руки не дойдут разобраться, — лениво глядя на Е Хуая, протянул тот. — Разве ты сам не в силах с этим справиться? Я-то думал, раз ты перепоручил это дело кому-то другому, то и тревожить меня больше не станешь.
Е Хуай почувствовал себя так, будто его с головы до ног окатили ледяной водой, и в тот же миг всё понял. Он тут же опустился на колени:
— Учитель!
Чжэн Гуаньжун не позволил ему оставаться на коленях:
— Чего ты испугался? Поднимайся, садись и рассказывай толком.
Е Хуай встал, делая движения очень медленно: подняться с колен оказалось для него куда большим испытанием, чем опуститься на них. Чжэн Гуаньжун налил ему чашку чая. Е Хуай взял ее в руки и, пока не осушил всю до дна, не мог обрести прежний ровный голос.
— Поначалу это была лишь мелкая суматоха вокруг сахарной лавки, и мне не хотелось беспокоить вас из-за пустяков и утруждать учителя. Позже в дело ввязался помощник министра Дун, и я посчитал это удобным случаем, а потому... — Е Хуай покаялся без утайки: — Это была моя собственная самодеятельность.
— Всё обставлено очень осторожно, ни за что не догадаешься, что за этим стоишь ты, — похвалил Чжэн Гуаньжун, а затем спросил: — Вы с Чжун Юнем сдали экзамены в один год. Вы в хороших отношениях?
Е Хуай изо всех сил постарался откреститься от какой-либо связи с Чжун Юнем:
— У нас с Чжун Юнем разные устремления и не сходятся пути, мы никогда не были близки, и будет не преувеличением сказать, что мы друг друга на дух не переносите. То, что Чжун Юнь решился выступить с импичментом против помощника министра Дуна — результат моего хитроумного плана, я просто использовал его втемную.
Чжэн Гуаньжун кивнул:
— И каково же твое мнение о Чжун Юне?
Е Хуай не мог угадать истинных намерений Чжэн Гуаньжуна и не знал, какую именно гамму чувств — сожаление, признание или отвращение — подобает испытывать к Чжун Юню в данную минуту, поэтому ответил прямо:
— По-моему, Чжун Юнь просто гоняется за дешевой славой, иначе он бы не клюнул на мою удочку. Вся эта их компания только и делает, что заботится о репутации, хотя на деле от них никакой пользы миру, и во всем этом сквозит стремление покрасоваться перед публикой.
Чжэн Гуаньжун слегка усмехнулся:
— Раз ты так о нем отзываешься, тогда просто возьми и выгони Чжун Юня из столицы.
Е Хуай слегка растерялся и проговорил:
— Пожалуй, это было бы неплохо. Чжун Юнь изначально не создан для столицы, он...
Е Хуай облизал пересохшие губы и ощутил нарастающее напряжение. Этот его вид заставлял Чжэн Гуаньжуна чувствовать себя так, будто он сам был каким-то бессердечным тираном, разрушающим чужие судьбы.
http://bllate.org/book/27898/3381622
Готово:
