Цан У Синь покраснел глазами, а его упреки звучали пронзительно и горько. Чжао Цзинь потерял дар речи. Тот миг, когда на Вилле Лошуй Цан У Синь обернулся, чтобы противостоять Цзян Тинчжэ ради него, до сих пор заставлял его сердце сжиматься от боли всякий раз, когда он вспоминал об этом. Он знал, что Цан У Синь был во всем прав: и тогда, и сейчас он прекрасно понимал, что Цан У Синю будет больно, но всё равно поступал именно так.
Ему почему-то казалось, что Цан У Синь всегда улыбается с полнейшей уверенностью, словно всё давным-давно находится под его контролем, а такие люди на самом деле не умеют ни страдать, ни испытывать боль. Лишь в этот момент он понял, как сильно заблуждался — заблуждался чудовищно.
— Чжао Цзинь, мало кто знает, что мы вместе, а те, кто знает, — даже Сяо Хэн опасается, что в конце концов это я тебя обижаю, и то и дело наставляет меня: если я тебя предам, живым мне не сбежать… На самом деле все они ошибались, — произнес Цан У Синь, и из его глаз потекли слезы. Он даже не попытался смахнуть их, а лишь горько усмехнулся над самим собой: — Ты вечно отказываешься мне верить, вечно бродишь где-то на краю, готовый в любой момент отступить и скрыться, в то время как я по уши увяз во всем этом — не могу выпутаться и даже не хочу.
— У Синь… Хватит, не говори… — Чжао Цзинь покачал головой, пытаясь остановить его. Он боялся слушать дальше, боялся слышать, как тот препарирует собственные чувства, боялся признаться себе, что из-за страха перед болью так и не осмелился по-настоящему полюбить.
Однако Цан У Синь уже всё насквозь видел. Он слабо улыбнулся и, то ли вздохнув, то ли говоря сам с собой, произнес:
— Ты ничего не знаешь… Чжао Цзинь, ты ничему не желаешь верить, ничего не желаешь признавать, а потому… тебе вовек не вообразить, как сильно я тебя люблю.
Эта фраза вонзилась в сердце Чжао Цзиня острым клинком, заставив его содрогнуться всем телом. Чжао Цзиню показалось, что его сердце пронзили насквозь и повсюду хлынула кровь, пока онемение и судороги не охватили все тело и нервы.
Цан У Синь сказал: тебе вовек не вообразить, как сильно я тебя люблю.
Он ведь и впрямь никогда до конца не верил ему и ничего не признавал, но теперь наконец-то всем существом ощутил всю силу этих чувств. Это больше не было той сладковатой, чуть с кислинкой мукой, от которой невозможно отказаться, но перед которой трепещешь и колеблешься, — напротив, казалось, будто его целиком унесло бушующими волнами в открытое море, накрыло и поглотило бездонной бездной чувств Цан У Синя, так что больше не выплыть и не вырваться, но при этом добровольно утонуть во всем этом.
Только теперь он понял: то, чего он всегда так боялся и к чему не смел прикоснуться, — это то, ради чего Цан У Синь неустанно жертвовал собой и отчаянно оберегал. И вот от того самого, что Цан У Синь защищал ценой стольких усилий и пролитой крови, он собирался с такой легкостью отмахнуться и отдать другому. Каким же слепым и бездушным он был!
— У Синь… — сердце Чжао Цзиня переполнили горечь и жгучая вина. Он протянул руку, чтобы вытереть слезы с лица Цан У Синя: — Не плачь…
Он заставил Цан У Синя плакать, он заставил его плакать! Тот самый неизменно гордый и неукротимый Цан У Синь, чье лицо вечно озаряла улыбка, кто страшился лишь того, что в мире будет слишком тихо, и вечно валял дурака, преподнес ему все свои искренние чувства целиком, а взамен получил лишь раны от него же.
Чжао Цзинь никогда и не думал, что обладает способностью ранить Цан У Синя, но к тому моменту, когда он это осознал, он уже причинил тому такую боль, что тот плакал.
Он протянул руку, притянул Цан У Синя в свои объятия и позволил ему прислониться к своему плечу. Он чувствовал, как Цан У Синь дрожит, но дрожь эта была настолько сильной, что едва ли походила на обычные слезы.
— …У Синь? — Чжао Цзинь опустил голову и увидел, что Цан У Синь до крови закусил губу, лицо его было совершенно бескровным, а кадык судорожно двигался вверх-вниз, словно он сдерживал какую-то невыносимую муку.
— У Синь, У Синь? Что с тобой? — Чжао Цзинь крепче прижал его к себе и в тревоге слегка качнул.
— Ни… ха, ничего… — тяжело выдохнув пару раз, Цан У Синь уткнулся лицом в грудь Чжао Цзиня и замолк.
Как ни посмотри, это вовсе не выглядело так, будто всё в порядке. Охваченный страхом и щемящей болью в сердце, Чжао Цзинь снова качнул его:
— У Синь, что с тобой в конце концов? Тебе где-то плохо? Давай я позову лекаря…
— Не нужно… — голос Цан У Синя звучал слабо, однако он все еще пытался делать вид, будто держится: — Я правда в порядке… Кхм… Ах…
— Не упрямься, — видя, что Цан У Синь уже покрылся холодным потом, свернулся калачом и прижимает руки к груди, Чжао Цзинь вдруг вспомнил то, что случилось год назад: — Это… неужели снова из-за того раза, когда Цзян Тинчжэ…
Цан У Синь издал короткий смешок — то ли насмешливый, то ли издевательский.
— Я… если скажу «да», у тебя опять сердце кровью обливаться начнет? — Цан У Синя скрутило от боли так, что он метался и переворачивался в объятиях Чжао Цзиня, но при этом умудрялся упрямо подбадривать себя: — Видишь… из-за тебя… меня… вот так изуродовали, а ты все равно хочешь отдать меня ему… отдать Мужун Сюэ?
— Нет, не буду, больше не буду, ни за что… — Чжао Цзинь отчаянно затряс головой и крепко вцепился в Цан У Синя: — У Синь, я больше не скажу такого, не пугай меня…
— Ох, расслабься, от этого не умирают, — с трудом переводя дыхание и с посиневшим лицом произнес Цан У Синь: — Просто последствия… Постепенно… пройдут, сейчас… ух, просто придется немного помучиться… Ты, ух ах… Ты…
Тело Цан У Синя забилось в сильной дрожи, точно его пробивала лихорадка. Он безудержно стонал, отчаянно мотая головой в объятиях Чжао Цзиня, и Чжао Цзиню не оставалось ничего иного, кроме как приложить ладонь к его груди и начать передавать внутреннюю энергию, однако толку от этого было мало: Цан У Синь уже с ног до головы покрылся холодным потом, и Чжао Цзинь, прижимавший его к себе, сам задрожал.
— У Синь, У Синь… Больше не говори ничего… — беспомощно обнимая Цан У Синя, Чжао Цзинь изо всех сил сдерживал его метания, пытаясь собственным теплым телом согреть его заледеневшие руки и ноги: — У Синь, прости меня, я был неправ…
Он вечно наслаждался нежностью Цан У Синя, но при этом скупился даже на самую элементарную веру в него. Теперь же Чжао Цзинь наконец узнал, через что пришлось пройти Цан У Синю ради него. Тот его безрассудный поступок подверг жизнь Цан У Синя смертельной опасности, и хотя ему с таким трудом удалось выжить, он столько всего вынес там, где Чжао Цзинь ничего не ведал.
Весь этот год, думал Чжао Цзинь, пока он сам таил в сердце обиду на Цан У Синя и пытался его забыть, Цан У Синь, должно быть, непрерывно сносил столь жуткие муки.
Каждый раз, когда Цан У Синь страдал и был ранен, виной тому почти всегда становился он сам, однако он не мог сделать ничего, кроме как дрожать, прижимая его к груди. И даже несмотря на это, Цан У Синь никогда на него не сердился.
Какой же он эгоист: из страха перед болью он в конце концов причинил вред тому, кто вечно относился к нему со всей душой. Чжао Цзинь возненавидел собственное легкомыслие, своенравие и бессердечность.
Промучившись около получаса, Цан У Синь наконец потерял сознание в объятиях Чжао Цзиня.
Дрожащими руками Чжао Цзинь стер кровь с искусанных в кровь губ Цан У Синя. Глядя на бледное лицо, чьи черты даже во сне были напряженно сведены, он откинул несколько прядей волос с его лба и легонько поцеловал их.
У Синь… кажется, он стал немного тоньше, чем год назад… — мысленно разглядывая его лицо, с тоской подумал Чжао Цзинь.
Теперь уже во что бы то ни стало нельзя его отпускать. Пусть… пусть он и виноват перед Сюэ, но на этот раз придется проявить эгоизм.
Хоть он и понятия не имел, как объясниться с Мужун Сюэ… Взгляд Чжао Цзиня блуждал, а в душе бурлили темные воды тревоги. Он был должен Мужун Сюэ пару глаз и при этом отобрал его возлюбленного. Он вовсе не хотел этого, ведь он искренне дорожил Сюэ… Он никогда и помыслить не смел о том, чтобы причинить ему боль, но в итоге сам же оставил того ни с чем.
И всё же Чжао Цзинь не мог себя обманывать: в чаше весов его сердца Мужун Сюэ и Цан У Синь — чаша с Цан У Синем уже давно перетянула.
Лишь когда солнце в очередной раз клонилось к закату, Цан У Синь едва заметно шевельнулся.
— У Синь, У Синь, ты наконец проснулся… — Сердце Чжао Цзиня то сжималось, то отпускало при этом малейшем движении, и он в напряжении замер у края кровати.
Цан У Синь устало приоткрыл глаза и бросил на Чжао Цзиня взгляд — его некогда переливавшееся всеми цветами радуги взор был тусклым, как мертвый пепел, без малейшего намека на рябь.
— Тебе все еще плохо? — с беспокойством спросил Чжао Цзинь. Услышав это, Цан У Синь покачал головой и снова закрыл глаза.
Решив, что тот просто смертельно устал и еще не отошел от кошмара, Чжао Цзинь мягко проговорил:
— У Синь… Ты целый день ничего не ел, отдохни после того, как поешь немного, хорошо?
Цан У Синь не шевельнулся и ничего не ответил. Чжао Цзинь слегка качнул его пару раз, и тогда он снова открыл глаза, позволив поддержать себя и сесть.
Цан У Синь, казалось, хотел что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь несколько хриплых звуков. Он сглотнул слюну и пару раз кашлянул: горло опухло и жутко болело. Чжао Цзинь вовремя подоспел с чашкой теплой воды и поддержал его, чтобы он смог сделать глоток из чашки.
— Пока не разговаривай, напейся воды и поешь чего-нибудь. Кто-то, похоже, только что оставил еду снаружи, она еще теплая…
Цан У Синь покачал головой, снова прочистил горло, отвернулся, не желая смотреть на Чжао Цзиня, и лишь глухо бросил:
— Чего ты еще здесь?
— Разве мог я уйти, когда ты был в таком состоянии? — Чжао Цзинь расставил еду на столе и, с легкой болью в сердце обернувшись, нежно посмотрел на Цан У Синя: — Сяо Хэн даже словом не обмолвился, что ты так тяжело ранен…
Однако Цан У Синь, казалось, вовсе не слушал Чжао Цзиня. Он просто откинулся на постели и со смешком протянул:
— И то верно, ведь ты еще не добился своего…
— У Синь? — заметив, что в голосе Цан У Синя прозвучали отнюдь не привычные нотки, а нечто вроде холодной насмешки, Чжао Цзинь опустил палочки и чашку, озадаченно и тревожно глядя на него.
— Мужун Сюэ ведь, — не глядя на него, Цан У Синь в упор уставился на опорную балку дома и холодно произнес: — Разве ты не собирался отвезти меня к нему… Ладно, уводи меня отсюда давай.
Чжао Цзинь понял, что Цан У Синь рассердился, и виновато опустил голову:
— У Синь, прости, я был неправ…
— Ты не виноват, это я дурак, — с самоиронией произнес Цан У Синь. — По правде говоря, в вашей семье любой сойдет, вовсе необязательно цепляться именно за тебя, пусть будет Сюэ так Сюэ…
Эта фраза заставила Чжао Цзиня замереть на месте. Он не понял, что именно хотел выразить Цан У Синь, точнее — он понимал, что тот пытался сказать, но просто не мог в это поверить.
Лишь теперь он осознал, что хотя Цан У Синь порой и подшучивал над ним, он никогда прежде не проявлял по отношению к нему ни жестокости, ни холодности и редко говорил двусмысленно. Такой резкий перемена в нем застала Чжао Цзиня врасплох.
Что значит в вашей семье любой сойдет — об этом он раздумывать не стал, но слова не цепляться именно за тебя прозвучали предельно прямолинейно.
Он с таким трудом принял решение подарить Цан У Синю счастье, даже пойдя на предательство Мужун Сюэ, но теперь, услышав это, снова заколебался.
Он снова начал думать, что Цан У Синь был прав: для человека вроде Цан У Синя он, конечно же, не единственный на свете. Только вот припомнив искренние до глубины души клятвы верности, данные Цан У Синем менее суток назад, он снова не знал, во что верить.
Дело было не в излишней самоуверенности, но Чжао Цзиню просто казалось, что Цан У Синь сейчас говорит со зла, и что теперь его очередь как следует ублажить и успокоить Цан У Синя — хотя обычно между ними всё было с точностью до наоборот, и это Цан У Синь утешал его.
Он не умел, подобно Цан У Синю, играючи рассмешить человека по любому поводу, поэтому мог лишь подойти и сжать руку Цан У Синя в своей, любовно поглаживая ее.
Там, где Чжао Цзинь не мог видеть, в фениксовых глазах Цан У Синя мелькнуло нечто нежное, но мгновенно погасло, сменившись легкой печалью. Помолчав, он все же тихо вымолвил:
— Чжао Цзинь, ведь ты сам сказал… что быть со мной — это не счастье.
У Чжао Цзиня в груди защемило от боли, и он уже собирался заговорить, но Цан У Синь продолжил:
— Так как по-твоему, смогу ли я осчастливить Мужун Сюэ?
Чжао Цзинь потерял нить разговора и на миг онемел.
— Между мной и им ты в конце концов решил выбрать его, так ведь? — Цан У Синь наконец перевел взгляд обратно на Чжао Цзиня, но во взгляде этом читалось лишь отчуждение: — Говори же. Стоит тебе кивнуть, как я вернусь с тобой в Поместье Мужун и останусь с Мужун Сюэ.
Чжао Цзинь смотрел в эти глаза, не понимая, что заставило Цан У Синя, который еще перед потерей сознания наотрез отказывался отступаться и твердил, что должен быть только с ним, вдруг вмиг переменить решение.
Во взгляде Цан У Синя больше не было и следа злости — лишь холодная отрешенность. От этого зрелища Чжао Цзиню стало не по себе; ему безумно хотелось тут же затрясти головой и сказать Цан У Синю, что всё не так, что на самом деле он выбрал его. Однако, хоть внешне Цан У Синь вроде как просто спрашивал мнения Чжао Цзиня, в его глазах сквозило столько уставшей предопределенности, а в интонации звучала такая безнадежная констатация факта, что Чжао Цзинь чувствовал: Цан У Синь фактически вынуждает его кивнуть.
Какая ирония: почему же после того, как он наконец сам решился на выбор, Цан У Синь отступил? Неужели, думал Чжао Цзинь, все его поступки настолько разочаровали Цан У Синя, что тот больше вообще не хочет быть с ним?
Значит ли это, что все те слова — я принадлежу только тебе, у меня не будет других наложниц, я никого больше не полюблю, а также то, что он довел его до слез своими ранами, — просто канули в Лету?
Для Цан У Синя те искренние слова наверняка не были пустой шуткой. Если бы он больше не хотел быть с ним, ему вовсе не обязательно было разыгрывать этот спектакль.
Но то, как выглядел Цан У Синь сейчас, вовсе не походило на игру.
— Ты… правда хочешь быть с Сюэ, будешь всегда заботиться о нем и хорошо к нему относиться? — с содроганием попытался выведать Чжао Цзинь. Он просто нес какую-то чушь, потому что не знал, стоит ли ему кивать и что вообще творится в голове у Цан У Синя.
— Разве мы тогда не станем одной семьей? Если я стану плохо к нему относиться, ты сможешь прийти и отчитать меня, — Цан У Синь изогнул губы в несколько холодноватой улыбке, глядя на Чжао Цзиня.
Эту фразу Чжао Цзинь когда-то произнес сам. Ранить Цан У Синя, а теперь получить ответный удар — поистине небесная кара.
— Хорошо… Хорошо… — поспешно закивал Чжао Цзинь, чувствуя, как в груди образовалась зияющая пустота. На душе скребли кошки, было тоскливо и одновременно мутно. Во всяком случае, цель его прибытия сюда оказалась достигнута, но на сердце не было ни капли радости. Он уже собирался броситься бежать прочь, как вдруг Цан У Синь ухватил его за рукав.
— Ложись, — с бесстрастным лицом приказал Цан У Синь. — Завтра утром в путь, сегодня последняя ночь.
Лицо Чжао Цзиня посерело, на душе заскребла горькая тоска, и он через силу выдавил из себя улыбку:
— Эм… пожалуй, не стоит, давай обойдемся без этого…
— Я ничего тебе не сделаю, — в глазах Цан У Синя мерцало что-то ускользающее от понимания Чжао Цзиня. — В последний раз. Если не ляжешь, я с тобой не вернусь.
Угрозой это назвать было трудно, но Чжао Цзинь все же позволил Цан У Синю увлечь себя и лечь рядом. Цан У Синь и впрямь вел себя удивительно прилично и не распускал руки, однако, как и во все те ночи, когда они спали вместе, он протянул руку и прижал Чжао Цзиня к груди.
Когда Цан У Синь кого-то обнимал, он всегда делал это властно и так крепко прижимал к себе, что почти перехватывало дыхание, но в то же время от этого возникало невероятно счастливое ощущение, будто тебя безумно любят.
Лишь оказавшись в этих объятиях, Чжао Цзинь наконец осознал, что именно он теряет. Отныне эти объятия навсегда станут чужими, и его нежность, его улыбки, его взбалмошные выходки и нелепые слова — всё это больше никогда, ни за что не будет принадлежать ему одному.
Почему же всё вдруг оборвалось так внезапно?
Огромная пустота в сердце наконец дала трещину, оттуда хлынула кровь, смывая всю эту неестественную онемелость и оцепенение, оставляя после себя лишь раздирающую душу боль и жгучее раскаяние.
Всё изменилось так быстро: стоило ему совершить всего одно неверное решение, как счастье, что уже было у него в руках, вдруг отдалилось на недосягаемое расстояние, а дни и ночи, которые должны были принадлежать им двоим, мгновенно превратились в самый последний раз.
Слезы покатились по щекам, но у Чжао Цзиня уже не хватало мужества попытаться всё исправить при последней выпавшей возможности. Он лишь отчаянно кусал губы, силясь подавить рыдания, а слезы меж тем казались бесконечными — наволочка и передняя часть одежды Цан У Синя намокли от них насквозь.
Чжао Цзинь проплакал почти всю ночь, стиснув зубы, а Цан У Синь спал крепким сном, словно ничего не замечая.
На следующее утро, увидев красные и опухшие глаза Чжао Цзиня, Цан У Синь сделал вид, будто ничего не видит. Накинув верхнюю одежду, он толкнул дверь и вышел со словами:
— Я велю оседлать лошадей. Как соберешься, жди меня у западного двора.
Сказав это, он мгновенно исчез.
Чжао Цзинь горько усмехнулся, сам оделся, привел себя в порядок и надел маску с черной бамбуковой шляпой.
В княжеской резиденции странным образом не было видно ни единого слуги. Едва ступив на территорию западного двора, он увидел уже привязанных наготове двух коней. Цан У Синь стоял перед ними и забавлялся с травинкой сорго, поигрывая ей. Выражение его лица уже не казалось холодным — на нем играла все та же привычная, чуть с гнильцой, но совершенно безмятежная улыбка.
— А вот и ты. — Подняв на него глаза, Цан У Синь приветливо помахал ему. Его фениксовые глаза слегка прищурились, брови взлетели вверх, а губы изогнулись в беспечной улыбке, словно ничего из вчерашнего вообще не происходило.
Чжао Цзинь не мог разглядеть в этом никакой фальши: то ли Цан У Синь мастерски притворялся, то ли ему и вправду было всё равно. Он не мог понять этого. Если уж чистоту, которая ему даже не принадлежала, тот мог сыграть столь безупречно, то изобразить легкую, беззаботную улыбку для него и вовсе не составляло труда.
Лошадей было две, и Цан У Синь явно не собирался позволить Чжао Цзиню снова делить с ним одного скакуна и отдыхать, прислонившись к его плечу. Тем не менее, он с поистине любезной заботой помог Чжао Цзиню забраться в седло. Нрав у этой лошади оказался вовсе не буйным, шагала она ровно и плавно, так что Чжао Цзинь, несмотря на свои посредственные навыки верховой езды, не свалился.
Хотя пути оставалось всего на полдня, оба они растянули дорогу почти вдвое. Причиной тому было то, что стоило им проехать мимо хоть сколько-нибудь сносного рынка, как Цан У Синь тут же останавливался, таща Чжао Цзиня глазеть по сторонам — точно так же беспечно и праздно, как они когда-то путешествовали по дороге в Город Линьцзян.
У Чжао Цзиня не было ни малейшего настроения наслаждаться прогулкой по торговым рядам. В его голове будто за тикал невидимый часовой механизм, каждые несколько минут напоминая, что это происходит в последний раз, отчего на сердце становилось так тоскливо, будто его выжимали досуха. Напротив, Цан У Синь со всей серьезностью предавался удовольствию от этого «последнего раза», выглядя так, будто впереди их ждало еще долгие-долгие версты пути и множество прекрасных воспоминаний, которые им еще предстояло создать.
Больше всего Чжао Цзиня задело то, что, проезжая мимо лотка с жареными молочными голубками, Цан У Синь купил аж две штуки, одну бросил Чжао Цзиню, а вторую уплетал сам с огромным аппетитом, попутно рассуждая о том, насколько она лучше или хуже той, что они вместе ели в прошлый раз.
Чжао Цзинь совершенно не чувствовал вкуса еды. Теоретически говоря, хоть Цан У Синь временами и бывал безумен, бессердечным он точно не являлся, и разгуливать вот так в приподнятом настроении, покупая голубей, он мог лишь с одной целью — намеренно бередить его раны.
Не желая потакать прихотям Цан У Синя, он изо всех сил сдерживался, но у него не получалось играть роль так же искусно, как у Цан У Синя. Его мертвенно-бледный вид давно не укрылся от глаз Цан У Синя, и тот в конце концов не выдержал:
— Чего у тебя такое лицо? Мы же не навек расстаемся, в конце концов.
Конечно, не навек, но разве это не самое настоящее расставание? У Чжао Цзиня не осталось сил препираться, и он лишь молча опустил голову.
— Напоследок я, как твой бывший любовник, позволю себе дать тебе добрый совет, — тон Цан У Синя был откровенно легкомысленным, но в нем проскальзывала и какая-то неестественная искренность. — Пускай твои лицо и тело наполовину изуродованы, в целом стать у тебя неплохая, да и если приглядеться, внешность вполне ничего. Но если ты и дальше будешь ходить с такой мрачной, скорбной физиономией, в будущем на тебя точно никто не позарится. Послушай меня, почаще улыбайся, общайся с обычными людьми и поменьше возись с трупами — я верю, ты еще сможешь встретить хорошего человека. Слышал?
Услышав такие наставления от Цан У Синя, Чжао Цзинь не знал, плакать ему или смеяться. Он понял, что Цан У Синь действительно отпустил его, раз способен так непринужденно рассуждать с ним на равных, выступая в роли друга и бывшего возлюбленного.
Он окончательно и безвозвратно потерял его. Чжао Цзинь поднял глаза к прозрачно-синему небу. Этот день пришел даже раньше, чем он предполагал, но, к счастью, всё оказалось не столь ужасно, как он боялся: его не выбросили за бортом жизни самым жестоким образом — это было лишь похоже на сорванный ветром плод, упавший на землю и разбившийся вдребезги. Горько, обидно до боли, но винить некого.
Вдруг перед ним протянулась рука. Вздрогнув от неожиданности, Чжао Цзинь увидел, как ему протягивают красный нефритовый кулон в форме бабочки.
— Дарю. На память, — произнес Цан У Синь.
Взяв подвеску в руки, Чжао Цзинь смутно припомнил, что уже видел ее где-то раньше, однако никак не мог вспомнить, когда именно Цан У Синь носил ее.
— Это Вишневый Нефрит, он был на веере Ло Фаня, — пояснил Цан У Синь. — На самом деле эта вещица изначально принадлежала мне. Я подарил ее Сяо Хэну, тот отдал ее Ло Фаню, а теперь я забрал ее у Ло Фаня обратно и отдаю тебе. На ней стоит моя печать, так что, если у тебя вдруг возникнут какие-либо неприятности с императорским двором, она должна пригодиться. В будущем, останемся ли мы друзьями, станем ли чужими людьми или даже заклятыми врагами — раз уж между нами когда-то была связь, в каких бы обстоятельствах ты ни показал этот кулон, я непременно приду тебе на помощь.
— Что… что ты такое говоришь… — от слов Цан У Синя на душе у Чжао Цзиня вновь заскреблось нехорошее предчувствие, словно они предвещали нечто дурное.
— Ничего, ты просто накручиваешь себя, — улыбнулся Цан У Синь. — Кто же знает, что случится в будущем? Главное, запомни: кем бы мы ни стали впредь, Цан У Синь в этой жизни не причинит тебе вреда и уж точно не желает, чтобы мы стали врагами. Понял?
Чжао Цзинь смутно кивнул и, подняв глаза на безмятежно покачивающегося в седле Цан У Синя, чьему спокойствию, казалось, были не страшны никакие бури этого мира, ощутил, как к горлу подступает самое дурное предчувствие.
http://bllate.org/book/27926/3383933
Готово:
