Ван Миншуй остолбенела, а затем тоже сошла со ступенек, делая вид, что не расслышала заискиваний Лэн Жун.
Было очевидно, что этот внезапный снегопад застал всех врасплох.
Если студентов, бездельничавших на улице с уличной едой, это привело в восторг — они доставали «маленькие сотовые телефоны», чтобы запечатлеть пиксельные зимние пейзажи на уровне стационарных камер, гармонично дополняя пары, гуляющие рука об руку, — то для торговцев, кативших тележки с жареными шашлычками и жареным рисом, это был настоящий ужас: все они засуетились, натягивая тенты и расстилая брезент на своих электротрициклах.
Лэн Жун и Ван Миншуй плечом к плечу шли по заснеженной дороге к главным воротам университета. Северо-западный ветер свистел вовсю, крупные хлопья снега так и норовили залететь прямо в глаза, лицо Ван Миншуй покраснело до такой степени, что казалось, будто оно может закровоточить, а кончики пальцев побелели, но она всё равно не унималась, упрямо вытягивая руку, чтобы поймать густую снежную завесу.
Увидев это, Лэн Жун тихонько отстала от Ван Миншуй на полшага.
У обочины дорожки придорожные кустарники, выглядевшие за последние несколько месяцев запылёнными и унылыми, покрылись пышными шапками соцветий, похожими на добрый хлопок. Лэн Жун провела рукой по одной из ветвей, и лёгкие снежинки усыпали всю её ладонь.
Этот горсти снега не суждено было задержаться на ладони Лэн Жун слишком долго: за несколько секунд она уже успела превратиться в маленькую лужицу.
А что касается остального...
— Лэн Жун! — позвала Ван Миншуй.
Лэн Жун, жмурясь, вытащила руку из воротника Ван Миншуй и погрела её у собственной щеки:
— Ой, да всё в порядке, ты же так тепло одета, тут совсем чуть-чуть.
Ван Миншуй отвела взгляд. Лицо её по-прежнему оставалось суровым, но двигалась она быстро. Лэн Жун воочию наблюдала, как та в несколько шагов подошла к кустам и тоже зачерпнула в ладонь немного снега.
А затем засунула его себе за воротник — как раз туда, до чего только что дотрагивалась Лэн Жун.
Лэн Жун: «...»
Классическое начало игры в снежки провалилось.
— Ты не собираешься меня догонять? — удивилась Лэн Жун.
Ван Миншуй странно посмотрела на неё:
— Тебе заняться нечем? Я не хочу догонять, иди сюда.
Среди сновавших туда-сюда прохожих было немало тех, кто перекликался и смеялся. Неподалёку женщина средних лет, катившая тележку, зычным голосом отчитывала резвящихся молодых девушек:
— Девушки! Поосторожнее на дороге, пожалуйста!
На перекрёстке главной улицы и уличной еды, посреди застрявшего и похожего на деформированные детали Лего потока машин, не переставая гудели разнообразные клаксоны, а в опущенных стёклах сливались любопытные и раздражённые лица.
Однако снег шёл так густо и тяжело, что, сорвавшись с ресниц Лэн Жун, попал ей прямо в зрачок, и она перестала что-либо видеть.
Словно поддавшись неведомому порыву, Лэн Жун шаг за шагом приблизилась и остановилась прямо перед Ван Миншуй.
Ван Миншуй засунула за перед Лэн Жун снежный ком, который уже несколько секунд сжимала в руке и который из рыхлого и мягкого стал плотным.
Ван Миншуй чувствовала, как снежок в ладони постепенно тает и становится влажным. Её собственные ладони были ледяными, однако тыльная сторона руки коснулась кожи на шее Лэн Жун, и посреди зимней стужи эта кожа казалась почти обжигающе горячей.
Она подняла голову, собираясь, пожалуй, отпустить какую-нибудь редкую шутку, но, столкнувшись взглядом с глазами Лэн Жун, вдруг не смогла произнести ни слова: в этих глазах не осталось и следа прежней насмешливости и лукавства, во взгляде читалась почти леденящая глубина.
Ван Миншуй резко выдернула руку, отступила на полшага назад, а затем, словно внезапно придя в себя, круто повернулась.
Сердце её бешено колотилось, глухие удары не желали утихать, настойчиво и бесцеремонно заявляя о своём существовании посреди общего галдежа. Ван Миншуй с обострённой чувствительностью уловила что-то неладное, но не понимала, принадлежало ли это ей самой или Лэн Жун, а может, и той и другой?
У неё никогда раньше не было опыта по-настоящему дружеских отношений. С начальной и до самой средней школы учителя неизменно торжественно объявляли на первом же уроке и даже практически предупреждали её одноклассников — то есть потенциальных друзей: с Ван Миншуй нельзя баловаться и уж тем более нельзя её внезапно пугать.
Однако, в отличие от озабоченных лишь собственной выгодой взрослых, выпивающих за столом по случаю, разве дружба детей и подростков строится не на том, что ты где-то навредишь по глупости, а я сморожу какую-нибудь чепуху?
По крайней мере, она не должна строиться на неловкой почве, когда одна из сторон трепещет от страха, ужасно боясь понести ответственность за чью-то смерть.
К тому же Ван Миншуй от природы была немногословнее остальных. Младшеклассники, даже если родители и учителя не зудели им над ушами, едва ли жаловали таких забитых «прячущих голову в песок перепёлок», а повзрослевшие и более рассудительные подростки из средней школы естественным образом держались от болезненной хилой девчонки подальше.
Умение проявлять инициативу в ответ на холодность на самом деле было дефицитным качеством.
Ван Миншуй была человеком, у которого никогда не было друзей.
Впрочем, даже если ей не доводилось пробовать свинину, она всё же видела, как бегают свиньи, и считала, что прекрасно понимает, какими должны быть «друзья»: вместе есть, вместе держаться заодно, вместе играть в снежки —
Всё это казалось самыми обыкновенными поступками, свойственными «друзьям».
К тому же, если не друзья, то кто же ещё?
При этой мысли та самая капелька тревоги растворилась без следа, стоило северному ветру подуть так же, как рассеивается аппетитный запах у уличного лотка.
Куда важнее было другое —
— В детстве я очень любила снег, — произнесла Ван Миншуй.
Лэн Жун подалась ближе и спросила:
— Почему? Потому что можно играть в снежки?
Ван Миншуй взглянула на неё и покачала головой:
— Нет. Потому что все одноклассники шли играть в снег, а когда возвращались в класс, лица у всех становились очень красными, прямо как у меня.
Лэн Жун помолчала какое-то время.
Спустя мгновение она заговорила:
— Да ничего хорошего в этих играх со снегом нет.
Ван Миншуй повернула голову:
— М?
— Правда, — Лэн Жун сморщила нос. — Думаешь, все вокруг такие же нежные, как я? Сразу видно, что ты в снежки никогда не играла.
Ван Миншуй не согласилась:
— Играла. У меня вообще-то глаза есть.
— О нет-нет-нет-нет-нет, — замахала руками Лэн Жун. — Просто видеть тут недостаточно. Вот взять меня: меня как-то завалили лицом в снег, да так, что снег забился под воротник и прямо под одежду на животе. А потом я вернулась в класс, из холода в тепло — и пожалуйста, разыгралась температура. Полмесяца ходила как в тумане, аппетита никакого, нос заложен, а мама заставляла идти в школу. Не хочешь идти? Значит, специально притворяешься больной!
Ван Миншуй, должно быть, никогда даже не помышляла о подобном:
— Надо же, как всё серьёзно... И твоя мама была такой строгой?
— Ага! — Лэн Жун нарочито тяжело вздохнула и хлопнула в ладоши; перчатки глухо стукнулись друг о друга. — Я тогда смотрела на классную доску, а там сплошной чёрный фон и искры в глазах!
Ван Миншуй невольно прыснула со смеху. Спустя пару секунд она негромко произнесла:
— Моя мама не такая. И учителя, и мама часто разрешали мне оставаться дома.
Услышав это, Лэн Жун едва не выпалила: «Разве плохо не ходить в школу?», но в последний момент удержалась. Она понимала, что такие слова неуместно говорить человеку с состоянием здоровья, как у Ван Миншуй.
Они болтали на ходу и в мгновение ока оказались на территории кампуса. Даже для Бэйчэн редким явлением был столь рано выпавший обильный снег, а уж совпади он с выходным днем — пусть даже они уже стояли на краю обрыва в период зачётной недели, это никоим образом не мешало студентам повсюду «давать волю своей истинной природе».
Лэн Жун вдруг озарило, и её голос зазвучал необыкновенно мягко:
— И в школу ходить не слишком хорошо, и дома сидеть не особо радостно... Ну а... сейчас разве не хорошо?
Мягкий свет оранжевых фонарей ложился на белоснежное покрывало, сотканное небесами всего за какие-то пару десятков минут. Шаги утопали в снегу, оставляя после себя необыкновенно мягкое ощущение и разносящееся вокруг шуршащее эхо.
Ван Миншуй задумалась и кивнула:
— Очень хорошо.
Так хорошо, о чём она никогда и помыслить не смела, до такой степени хорошо, что у неё появилось множество... вещей, о которых она и мечтать не смела.
Что же касалось того, что было не так —
Едва минуло восемь часов, как из комнаты 302 раздался испуганный вопль. Линь Ифань, наносившая тональный крем перед зеркалом, резко откинулась на спинку стула:
— Чёрт! Я забыла сделать домашку по микроэкономике!
В комнате 302 уже больше полугода царила притирка, и распорядок дня в целом устоялся, так что разбудить кого-то крепко спящего в этот час не получилось бы. Суй Шэнь, как обычно нерушимо заведённому порядку, зубрила слова на балконе. Услышав шум, она приоткрыла дверь:
— Ифань?
— Всё в порядке, продолжай зубрить, — обессиленно махнула рукой Линь Ифань.
Суй Шэнь со спокойной душой вернулась на балкон.
— Ладно тебе, ладно, чего ты голосишь, как на похоронах? — протянула Лэн Жун, высовывая руку из-под одеяла. Её аура мрачности едва ли уступала встрече с призраком средь бела дня. — Я вообще-то собиралась ещё немного подремать.
— Какая тебе дремлет! — возмущенно завопила Линь Ифань. — Проснулась — так поднимайся давай! Посмотри на Шэнь-Шэнь: сколько слов уже выучила! А теперь взгляни на Миншуй: она ведь уже сбегала и купила тебе завтрак.
— Да-да, — недовольство Лэн Жун тем, что её разбудили, расползалось во все стороны. — И ты тоже: встала в то же время, что и они, а всё время торчишь перед зеркалом.
— Да ты понимаешь —
— Да пёс с тобой, — сонно выбравшись из постели, Лэн Жун неторопливо собрала и стянула волосы в хвост, поплелась к умывальникам и с закрытыми глазами выдавила пасту на зубную щетку. — Барышня, да твоя последняя домашка по микроэкономике была задана ещё полмесяца назад.
Тут Линь Ифань оставалось лишь виновато промолчать:
— Кто же виноват, что вы с ней не из моей группы, никто мне даже не напомнил.
Микроэкономика была базовым обязательным предметом для всего потока. На финансовом факультете студентов много, поэтому их разбили на несколько групп: программа, задания и даже проверка были одинаковыми, отличались лишь преподаватели, и только Линь Ифань в комнате 302 оказалась в пассивной «изоляции».
Выплюнув пену, Лэн Жун невнятно бросила:
— Хочешь списать мою?
— Нет, — с праведным пафосом отказалась Линь Ифань.
Лэн Жун изумленно вытаращила глаза:
— Ты что, сама будешь делать?
— Нет, — Линь Ифань с абсолютно серьезным видом продолжила мотать головой. — Я посмотрю у Шэнь-Шэнь. Даже у списывания должны быть свои принципы: если уж списывать, то только у лучших!
Лэн Жун, только что ополоснувшая лицо холодной водой, услышала эту «высокую философию» Линь Ифань под журчание струи. Скжа зубы, она подняла голову, собираясь брызнуть на Линь Ифань капельками воды, как вдруг дверь распахнулась и в комнату, держа в одной руке стаканы соевого молока, шагнула Ван Миншуй.
— Ты почему так — удивленно начала Лэн Жун.
Фраза оборвалась на полуслове. Она стремительно повернулась, выдернула из стопки на умывальнике сразу несколько салфеток и молниеносно закрыла ими лицо.
— Что со мной не так? — вошла в комнату Ван Миншуй, расставила соевое молоко и блинчики по столам, а затем пододвинула свой стул. — Янь-Янь, садись пока сюда.
Нянь Яньянь слегка смутилась:
— Я пришла так рано, наверное, это не очень удобно...
Лэн Жун подумала про себя: «И то верно». Быстро утерев лицо, она вернулась на своё место, небрежно прошлась по волосам расчёской и сдержанно произнесла:
— Утро доброе.
Линь Ифань выразительно закатила глаза, после чего озарила Нянь Яньянь улыбкой:
— Есть дело к Миншуй?
— Да, — кивнула Нянь Яньянь. — Я встретила Ван-Ван во второй столовой. Изначально мы собирались поговорить прямо на улице, но Ван-Ван сказала, что купила вам завтрак, а в такую погоду он мигом остынет, поэтому...
http://bllate.org/book/28270/3416858
Готово:
