Возможно, потрясенный его взглядом, доктор Чэнь вышел из палаты, оставив братьев наедине.
Линь Цу изо всех сил вцепился в рукав Линь Хуая, с отчаянием выплескивая свою боль:
— Брат, я вспомнил! Я всего лишь ударил его по голове, его кровь брызнула на меня. Я хотел вызвать скорую, но не успел даже достать телефон, как дверь распахнулась. Ворвались несколько человек, они прижали меня к полу. Я… я был без одежды, мне было так страшно. Один из них снимал все на телефон, меня снимали! Они заставили меня сказать… сказать, что я… что я убийца. Мне было страшно, я хотел одеться, брат, мне было так страшно, брат, брат…
— Все хорошо, все прошло. Не хочешь — не рассказывай, мы не будем, не будем. Не бойся, брат рядом.
Линь Цу, дрожа, продолжал свои воспоминания:
— Я был в ужасе, я не знал, умер он или нет. Потом в дверях появился кто-то еще, а после этого меня ударили, и я потерял сознание. Очнулся уже здесь, в больнице.
— Тот человек, что появился в дверях, был Чи Минюань?
— Чи Минюань? Да, точно, это был Чи Минюань… Брат, я ведь очень умный. Как-то раз медсестра отвлеклась на телефон, пока давала мне лекарства, и я украдкой спрятал таблетки под язык. Она решила, что я их проглотил. С тех пор я несколько раз не пил лекарства. Брат, забери меня домой, я буду вести себя хорошо.
Когда они вышли из больницы, солнце скрылось за огромной грозовой тучей, и земля погрузилась в тень. Линь Хуаю не удалось забрать брата с собой.
На перекрестке метались ветви деревьев, небо заволокло чернотой, и дикий ветер закружил пыль, предвещая надвигающуюся бурю, словно предрекая грядущую беду.
Телефон Линь Хуая зазвонил в самый неподходящий момент:
— Будь через полчаса. Я жду.
— Хорошо, — бесстрастно ответил Линь Хуай.
Он отказался от идеи ехать на метро и взял такси, чтобы успеть к назначенному сроку в отель «Юэмин».
На полпути начался дождь, и теперь он лил как из ведра.
Швейцар отеля подошел с зонтом, чтобы встретить гостя, но Линь Хуай отказался и медленно побрел сквозь ливень к вратам своего ада.
Это был все тот же президентский люкс номер 610. Изначально комната имела номер 888, и было непонятно, почему ее сменили на 610.
Намокшая одежда тяжелым грузом липла к телу, шаги стали тяжелее, но, к сожалению, дорогой ковер в коридоре поглощал любые звуки.
Дверь открылась. Чи Минюань сидел на диване в распахнутом халате, широко раскинув ноги. Бутылка красного вина на журнальном столике была пуста наполовину, что говорило о том, что он ждет уже довольно долго.
Он слегка покачивал бокал и легонько постучал по месту рядом с собой, приглашая Линь Хуая сесть.
Линь Хуай не сдвинулся с места. Чи Минюань, сохраняя показное спокойствие, снизошел до того, чтобы подойти к нему, и нежно убрал с его лба прилипшие от дождя пряди волос:
— Почему не позвонил? Я бы приехал за тобой. Когда ты в таком виде, у меня сердце болит.
Его тон, выражение лица, дополненное этой обманчивой внешностью — какой же он был нежный и идеальный любовник!
Вот только Линь Хуаю хотелось лишь со всей силы раздробить ему горло или вонзить нож прямо в сердце.
Линь Хуай смахнул его руку. Его лицо оставалось бесстрастным, в нем не было ни гнева, ни ярости:
— Начнем сразу или как?Чи Минюань запрокинул голову, делая глоток из бокала, и грубо сжал подбородок Линь Хуая, вливая вино ему в губы. Линь Хуай зашелся в кашле, темно-красная жидкость потекли вниз по его хрупкой, казалось, готовой сломаться от малейшего сжатия шее. Белая рубашка, промокшая от дождевой воды, липла к коже, а в сочетании с багровыми подтеками вина и его собственным ледяным взглядом это создавало пугающе притягательный, упрямый образ.
— Ну как? Отличный ведь винишко, — усмехнулся Чи Минюань и тут же плеснул остатки вина ему на ключицы.
Кислый и вяжущий привкус, оставшийся на кончике языка, вызывал у Линь Хуая лишь отвращение. Он никак не мог взять в толк, почему эти люди всегда так сладострастно облизываются при одном упоминании красного вина.
— Гадость, — ответил он.
Чи Минюань отбросил бокал в сторону: дорогой хрусталь по красивой дуге опустился на ковер у дивана. Тихонько засмеявшись, он склонился и провел языком по ключице Линь Хуая, словно вампир, впивающийся в шею своей жертвы.
— Линь Хуай, — произнес он, — обожаю твою честность.
Линь Хуай оттолкнул его:
— Собираешься делать — делай, у меня еще дела на вечер.
Чи Минюань дернул за воротник рубашки Линь Хуая и недобро усмехнулся:
— Сам же напросился. Помочь раздеться?
— Не нужно, я сам.
Раньше Линь Хуай сопротивлялся, вырывался, ломался, испытывал стыд и гнев, но теперь он хотел лишь одного — покончить со всем как можно быстрее. В глазах Чи Минюаня сопротивление было не более чем возбуждающей прелюдией, которая не только сулила новые синяки, но и пускала время по ветру.
У Линь Хуая не было времени разбрасываться им впустую, его ждало слишком много дел.
Под игривым взглядом Чи Минюаня он начал раздеваться с абсолютно бесстрастным выражением лица. Рубашку, запятнанную красным вином, он бросил на спинку дивана, следом полетели брюки. Тяжелые от сырости штанины соскользнули вниз, и пряжка ремня звонко ударилась о мраморный журнальный столик. Этот звук словно задел какую-то потаенную струну в душе Чи Минюаня: когда Линь Хуай стянул к самым лодыжкам последнюю нижнюю одежду, тот набросился на него, прижав к мраморной столешнице, и злобно прорычал прямо на ухо:
— Линь Хуай, почему ты на меня не смотришь?
Чи Минюань ненавидел такого Линь Хуая.
Ненавидел Линь Хуая, в чьих глазах не было его самого. Линь Хуай должен бояться его, должен ненавидеть, а не смотреть на глухую белую стену комнаты с бесконечным, непроницаемым равнодушием.
Тогда пусть почувствует боль, пусть заплачет — только так он сможет ненавидеть Чи Минюаня.
Обголенная кожа моментально соприкоснулась с мрамором, и леденящий холод прошелся по каждому дюйму тела. Линь Хуай вздрогнул, но стиснул зубы и не издал ни звука.
Чи Минюань повторил:
— Почему ты на меня не смотришь?
Одной рукой он сзади вцепился Линь Хуаю в шею, а другой, вывернув запястье, подхватил за подбородок и с силой заставил повернуться.
— Я сказал, смотри на меня. Смотри мне в глаза, Линь Хуай!
Линь Хуай с виду покорно перевел взгляд на его лицо, но Чи Минюань знал: в этих глазах нет даже тени его отражения.
— Линь Хуай, ты ведь любил меня, да?
Линь Хуай тихонько усмехнулся, будто услышав какую-то невообразимую шутку, и холодно бросил:
— С чего бы вдруг, генеральный директор Чи?
Чи Минюань вновь вдавил его в столешницу и склонился, впиваясь зубами в его загривок. Не любишь? Значит, будешь ненавидеть.
Мрамор был твердым и холодным, но куда ему до упрямства Линь Хуая. Что бы ни вытворял Чи Минюань, тот не проронил ни звука. Холод камня не мог сравняться с холодом в сердце Линь Хуая: за два года и один месяц этой тягостной связи его душа давно превратилась в ледяную глыбу.
http://bllate.org/book/28427/3436048
Готово:
