Вслед за ней последовали мать, соседи, младший брат, и наконец, когда Шэнь Хуа встала перед ней, та невольно задрожала, охваченная тревогой и страхом.
— Я пришла не для того, чтобы заступаться за того человека, — с улыбкой произнесла Шэнь Хуа, в которой проступало легкое раздражение. — Я просто пришла сказать тебе, что он больше не придет тебя искать.
Хай Чжо не уловила скрытого смысла в ее словах, с облегчением выдохнула и быстро поцеловала Шэнь Хуа в щеку.
— Спасибо, А-Хуа, — легко и звонко, словно журчание ручья, рассмеялась она ей на ухо. — Наконец-то мы сможем нормально встретить Новый год.
В вечер кануна Нового года Хай Чжо легла спать рано — она в принципе не любила долгих церемоний, — чтобы набраться сил перед полночью. Она устроилась под боком у Шэнь Хуа, а та еще не спала и читала книгу. Хай Чжо с головой зарылась в постель, подтянув толстое, но на удивление мягкое одеяло прямо к губам. Ее дыхание стало ровным и глубоким, и читающая женщина постепенно перевела взгляд на нее.
С тех пор как Хай Чжо вернулась, она наотрез отказывалась покидать ее комнату. Шэнь Хуа и не хотела отказывать, да и обстоятельства не позволяли: в доме попросту не нашлось бы для Хай Чжо отдельной комнаты, а отправлять ее ночевать в тесный салон машины, где посреди ночи проснешься от первобытного страха перед непроглядной тьмой, ей вовсе не улыбалось. К тому же, и Шэнь Хуа, и Хуа Хуайчжо чувствовали, что это время — несомненно, прекрасный подарок судьбы, возвращение к дорогим сердцу воспоминаниям юности.
До того самого лета десять лет назад, когда они расстались, обе были не разлей вода и делили одно ложе. Даже в студенческие годы, когда им не везло при расселении и они попадали в разные комнаты, Хай Чжо дожидалась, пока дежурная по общежитию закончит обход, и тайком пробиралась в объятия Шэнь Хуа. Тогда семья едва сводила концы с концами, и позволить себе новые ватные куртки или одеяла было просто не на что. Днем они дрожали от холода, но не сдавались, а по вечерам, сбившись с ног от усталости, прижимались друг к другу, чтобы согреться и пережить очередную сырую и промозглую зиму.
Вспоминая прошлое, сердце Шэнь Хуа оттаяло, но она даже не успела разобраться, чего в ней сейчас больше — радости или грусти, как небо за окном внезапно озарилось фейерверком. Подобно первой искре зарождающейся любви, крошечные огоньки сплетались в ослепительные узоры всех цветов радуги. Небосвод служил холстом, звезды — украшением, а короткие слабые искры управляли буйством красок.
Шэнь Хуа разбудила Хай Чжо, а заодно и дочку. Обе еще не до конца проснулись и шли шатаясь. Ей пришлось взять каждую за руку, чтобы они случайно не оступились в полумраке и не рухнули в грязь рисовых полей прямо у обочины грунтовой дороги. Все домашние из старого родового гнезда собрались на крыше. Там не было ограждений, и стоило только взглянуть вниз, как голову начинало кружить от высоты. Из соображений безопасности детям приближаться к краю запрещали, но они все же оставались детьми и умудрялись беситься с ума на таком пятачке.
Хуа Фантин отдала последние распоряжения детям и направилась к Шэнь Хуа. Хай Чжо прильнула к ее плечу, выглядя сонной и притихшей. На самом деле она толком не выспалась, да и фейерверки ее мало интересовали. Жители деревни не могли позволить себе роскошные салюты, и на фоне городских ночных огней, к которым она привыкла, это зрелище казалось простоватым.
— А-Хуай, говорят, на твой телефон можно снимать видео, почему ты не запишешь? — неожиданно спросила Фантин, немного поболтав с Шэнь Хуа о житейских мелочах.
В деревне Хуаси, помимо шикарной машины Хай Чжо, все только и говорили, что о ее телефоне, завидуя ему черной завистью. Это был черный кнопочный слайдер. Много лет спустя, когда сенсорные смартфоны станут привычным делом и ими будут пользоваться даже малыши, Хай Чжо продолжит хранить тот старый слайдер — несмотря на то, что однажды по нелепой случайности уронила его в воду и он больше не включился. Она превратила его в молчаливого свидетеля ушедшей эпохи.
Выслушав ее, Хай Чжо без особого энтузиазма извлекла телефон из-за пазухи, аккуратно активировала режим видеозаписи и протянула аппарат Фантин. Та пришла в неописуемый восторг, а вспышка камеры замигала без остановки. Покой Хай Чжо продлился недолго: перед ними появилась маленькая племянница Хуа Ин, державшая в руках бенгальский огонь стоимостью в десять центов. Отец с младшим братом тем временем крепили многометровые гирлянды петард к выступающим прутьям арматуры и сбрасывали их вниз. Это был символ наступившего года, прощание с прошлым и начало будущего.
— Мама, а ты почему не играешь? — раздался голосок Хуа Ин, прозвучавший громче грохота петард. — И тетя тоже, чего ты прилипла к маме?
Незадолго до этого дружелюбие Хай Чжо и припасенные сладости наконец избавили ее от обидного прозвища странной тетки с длинными кудрями, которым ее наградили дети. Она сладко и протяжно зевнула и, несмотря на резь в глазах и накопившуюся усталость, заставила себя держаться. Выхватив из рук младшего брата зажигалку, она поднесла огонь к первой новогодней петарде. Глядя на праздничный салют, в котором одинокие фигуры старших казались воплощением одинокой и скорбной судьбы, в юных лицах сверстников читались светлые надежды на грядущее, а беззаботная детская радость заполняла всё звездное небо, она едва не расплакалась от нахлынувшей тоски. Она видела так много чужих судеб, но никак не могла разглядеть будущее — ни свое, ни Шэнь Хуа.
Когда небо начало темнеть, а едкий пороховой дым рассеялся, домашние, поддерживая друг друга, двинулись обратно в дом. Эту лестницу Хай Чжо исходила вдоль и поперек и могла преодолеть с закрытыми глазами, поэтому все ее внимание было приковано к Шэнь Хуа.
— А-Хуа, — лениво и с сонной мягкостью в голосе окликнула она ее. — О чем ты думаешь?
В глазах Шэнь Хуа заплясали лучистые искорки улыбки.
— Сейчас я хочу только одного — лечь спать.
Хай Чжо проснулась от истошного гомона домашней живности. Было раннее утро, едва забрезжил рассвет. Вчерашний запах пороха смешался со свежими ароматами благовоний и клея. Мужчины из разных семей карабкались по деревянным лестницам, приклеивая к дверям парные надписи с весенними пожеланиями, написанные рукой стариков. Говорили, что этот клейстер из белой муки даже съедобен.
Шэнь Хуа в комнате уже не было. Если подсчитать, она спала меньше шести часов, и Хай Чжо, боясь ее переутомить, накинула пальто и поспешила вниз. Там ей сказали, что Шэнь Хуа вместе с Хуа Юнсинем помогают по хозяйству в родительском доме. В их большом семействе было принято встречать традиционный Праздник весны вместе. А маленькая Хуа Ин уже давно затерялась где-то среди детворы в поисках красных конвертов с деньгами. Больше всего ценились зеленые купюры достоинством в один юань. И пусть после получения новогодних денег бо́льшую их часть приходилось отдавать взрослым, детишки все равно были вне себя от восторга.
По дороге в старый дом Хай Чжо то и дело встречала детей и щедро раздавала приготовленные с вечера красные конверты каждому встречному. Столкнувшись с племянниками, выходившими из родового гнезда, она извлекла из другого кармана точно такие же конверты и с безмятежной улыбкой вручила им. Ребятишки радостно схватили подарки и, отойдя всего на пару шагов, заглянули внутрь — суммы, лежавшие там, повергли их в шок.
Перед воротами усадьбы Шэнь Хуа наблюдала за тем, как приемный отец наклеивает парные надписи. Иероглифы были выведены дрожащей рукой самого старика. После того как он слег с болезнью, возможность подняться и пройти пару шагов уже казалась чудом. Возможно, праздничная суета вдохнула в него новые силы: последние несколько дней у старика появился аппетит, и он даже смог осилить пару небольших кусочков свинины. Он то и дело сокрушался по поводу этого мяса, а видя, как внуки перебирают харчами, и вовсе горько вздыхал.
— Раньше мы были счастливы уже оттого, что удавалось раздобыть немного шкварок, — неизменно приговаривал он. — А теперь вам всё не так, всем вы недовольны.
Старик не связывал эти очевидные перемены с ростом благосостояния, воспринимая их лишь как признак деградации эпохи. Вместе с тем до него дошло четкое и горькое осознание: прежние времена уже не вернутся, точно так же, как война никогда больше не постучится в его дверь.
В молодости он прошел войну Сопротивления японским захватчикам, а в годы трехлетней гражданской войны сражался против войск Гоминьдана. Однако он так и остался простым рядовым, которому просто повезло чуть больше, чем тем, кто нашел свою смерть на чужбине, и он сумел притащить свое искалеченное, но еще молодое тело обратно в родные края. Во время одного из боев шальной осколок повредил ему левый глаз. Демобилизовавшись и вернувшись в деревню, он по воле семьи женился, завел детей — двух сыновей и дочь. Старший сын так и не женился до конца дней, но удочерил девочку. Младший оказался не только самым послушным, но и самым успешным, а внук радовал деда сыновней почтительностью. Больше всего староста переживал за младшую дочь, Хуа Мэй, рассудок которой помутился еще в те времена, когда он сам заправлял делами в семье. Он знал, что она помешалась на городском интеллигенте, сосланном в их деревню; после окончания культурной революции тот уехал обратно в город. Пытаясь заставить дочь выбросить его из головы и скорее исцелиться от горя, отец уговаривал ее выйти замуж за другого, но все старания пошли прахом.
Для Хуа Мэй с отъездом этого человека исчезли любые жизненные ориентиры, но осталось упорное желание выжить. Ее сознание день за днем затуманивалось, мысли путались, и в конце концов она заблудилась в лабиринте собственных иллюзий о призрачном счастье. И все же в пучине этого безумия теплилась крошечная искра рассудка: даже перед лицом смерти она отказывалась расставаться со своей девичьей честью. В ее системе координат этот дар предназначался исключительно любимому.
Старик был бессилен перед упрямством дочери. Вскоре старость окончательно подкосила его, силы оставили старика, и ему пришлось пустить все на самотек, позволяя дочери плыть по течению ее одинокого пути. В редкие минуты просветления Хуа Мэй испытывала жгучую боль из-за собственного безумия, а обнаженные пальцы со следами зубов на них причиняли ей еще большие муки.
Поначалу она засовывала пальцы в рот лишь изнемогая от скуки, но однажды её за этим занятием застал тот самый человек. Он подошел к ней, цветущей юной девушке, с мягкой заботой старшего брата, а его глаза за стеклами очков излучали тепло.
— Разве можно грызть пальцы? — серьезно глядя на нее, произнес он. — Это так грязно. Ведешь себя совсем как ребенок.
Тогда она залилась краской от жгучего стыда и неловкости. Впоследствии она действительно послушалась его и забросила эту дурную привычку, помогавшую убить время. Но по мере того, как его отъезд наполнял ее душу все более тяжелой и невыносимой тоской, в ее памяти всплывал приятный хруст ногтей на зубах, и она начинала с ностальгией вспоминать липкую слюну на кончиках пальцев и тот странный привкус.
Она снова принялась грызть ногти — вся в слезах, с отрешенным взглядом. Но ногти отрастали куда медленнее, чем она успевала выплескивать наружу свое непонятное горе. Когда все десять пальцев были сгрызены под корень и делать стало нечего, случилось худшее: в один из экстремальных моментов ее острые клыки прокусили тыльную сторону ладони, и острая боль вернула ее к реальности. В ушах снова прозвучали его слова: разве можно грызть пальцы.
Она слизала со стола следы крови с тыльной стороны ладони, и каждая ранка сочилась багрянцем. В привкусе ржавого железа ей чудился родной запах любимого человека. Сквозь пелену кровавого тумана ей казалось, что он идет к ней. И тогда она садилась на тот самый низкий табурет, где сиживала прежде, и терпеливо ждала его прихода, а затем провожала взгляду его уход. Бесконечный, зацикленный круг. Больше она не причиняла себе физического вреда.
Шэнь Хуа словно почувствовала приближение Хай Чжо, обернулась и окликнула ее:
— С Новым годом, А-Хуай.
— С Новым годом, — с улыбкой ответила Хай Чжо. — А-Хуа.
В этот момент Хуа Юнсинь, закрепив парные надписи, сопрыгнул с деревянной стремянки, тоже поздравил их обеих с наступившим праздником и вручил по красному конверту. Щедрость старших по отношению к младшим не измерялась возрастом. Девушки не стали отказываться, а Хай Чжо еще и рассыпалась в комплиментах по поводу новой одежды Хуа Юнсиня, уверяя, что в ней он скинул по меньшей мере десяток лет. Юнсинь, конечно, не купился на лесть, но настроение у него заметно улучшилось. Перекинувшись с ними еще парами фраз, он собирался поднять лестницу и отнести ее на место. Стоило ему повернуться и сделать шаг к порогу, как он замер, заметив собственную сестру, к которой уже так давно не возвращался рассудок. После того как Хай Чжо навещала ее в прошлый раз, состояние больной только ухудшилось. Он был потрясен до глубины души, в то время как стоявшие за его спиной женщины замерли от неожиданной радости.
http://bllate.org/book/28650/3464218
Готово:
