Вы можете не беспокоиться обо мне, я сниму видео для её сестры, пусть посмотрит, как там Чуньлай, чтобы она тоже была спокойна.
Ши Юнь улыбнулась в объектив и повернулась к Мин Чуньлай:
— Голодна? Хочешь что-нибудь съесть? В столовой сейчас толком ничего нет, я схожу куплю тебе кажи. Рисовая кажа с нежирной свининой подойдёт? Ещё давай возьмём паровое яйцо, что-нибудь посильнее диетическое.
Видео длилось полминуты, запечатлев и заботливость Ши Юнь, и болезненный, измождённый вид Мин Чуньлай.
Дай Ли напечатала: [Не переживай, однокурсница Чуньлай очень хорошо о ней заботится], и добавила в конце смайлик с поднятым вверх большим пальцем.
—
Юй Мань открыла фотографию: на заднем плане виднелись белые стены больницы и железная койка, а Мин Чуньлай в слегка большеватой больничной пижаме полулежала на подушках. Из-за поднявшейся температуры её потерянный взгляд казался влажным — точь-в-точь как у щеночка, попавшего под дождь.
Затем пришло короткое видео.
Объектив качнулся, скользнув по лицу Мин Чуньлай, и в кадре тут же появилась другая девушка. Она привычным движением коснулась лба Мин Чуньлай, а затем аккуратно поправила ей манжету.
С экрана долетел звонкий голос девушки, в котором не было и намёка на скрываемое беспокойство:
— Не холодно? Может, подденешь под низ ещё кофту?
Мин Чуньлай покачала головой и что-то сказала, но её голос был слишком тихим, разобрать не получилось.
Видео закончилось, и кадр замер на моменте, когда Мин Чуньлай встречается взглядом с девушкой.
Стоило ей всмотреться в это изображение, как Дай Ли снова прислала сообщение: [А эта младшекурсница Чуньлай очень даже симпатичная. Глаза лучистые, и к людям искренне, от всей души относится].
Юй Мань ответила всего одним иероглифом: [Угу].
Дай Ли тут же прислала ответ: [И всё? Никаких комментариев?]
Юй Мань: [Каких ещё комментариев?]
Дай Ли: [Притворяйся, продолжай притворяться. Ладно, знаю я, что у тебя на душе там кошки скребут. Я пошла, дам Чуньлай нормально отдохнуть].
Юй Мань больше ничего не ответила и положила телефон экраном вниз на стол.
Вдали сияли огни Эмпайр-стейт-билдинг, но у неё не было настроения любоваться этим великолепием — в голове застряла картинка с последних секунд видео.
Девушка, согнувшись, стояла рядом, а Мин Чуньлай поднимала на неё взгляд.
Тот бумажный змей, что застрял на ветвях дерева, чуть качнулся от порыва ветра.
Автор пишет:
Именно от этой ревности так сладко.
Глава 7. Сохраняй недоумение
Мин Чуньлай спала тревожно. Запах дезинфекции, капельница, дыхание пожилого человека из соседней палаты, каталки в коридоре — все звуки и запахи сплелись воедино.
Ей приснился сон.
Это был город Шаньцзи.
Сентябрь, начало последнего года в старшей школе. Горные листья пожелтели, и в воздухе стоял густой аромат высушенного на солнце зерна.
Но Мин Чуньлай ничего этого не чувствовала.
Матушка перетаскивала чай на фабрике, мешок сорвался вниз, и она рухнула следом, так и не сумев подняться на ноги.
Сделать рентген в поселковой больнице было нельзя, поэтому её перевезли в уездную. Врач долго вглядывался в снимок на просвет, а потом покачал головой:
— Компрессионный перелом поясничного отдела позвоночника, защемление нерва. Требуется операция, но мы здесь такое не делаем — нужно ехать в городской или провинциальный центр.
— Операция... сколько она стоит? — спросила Мин Чуньлай.
Врач назвал сумму из пяти цифр, и это без учёта последующей реабилитации, не говоря уже о плате за обучение и проживание в выпускном классе.
Небо снаружи больницы выглядело точно так же, как внутри — стально-серым, холодным и безжалостным. Мин Чуньлай не стала возвращаться домой, в тот пустой дом, оставшийся после ухода отца — она отправилась прямо в кабинет директора.
Директор, седовласый пожилой учитель, выслушав её историю, долго молчал, а затем произнёс:
— Школа организует сбор средств. Учителя соберут немного, ученики тоже скинутся.
Ящик для пожертвований поставили у входа в учебный корпус. Проходя мимо, ученики бросали туда мелкие монеты, а преподаватели жертвовали побольше. Кое-что удалось занять у родственников: у семьи старшего дяди, семьи второй тётки, а тётя, уехавшая в другой регион, даже перевела деньги телеграфом.
Если сложить всё вместе, до нужной суммы на операцию всё равно не хватало приличной части.
Мин Чуньлай почти не помнила, как пережила те полмесяца.
Днём на уроках голова словно деревенела: что объяснял учитель, она не воспринимала, а лишь механически конспектировала. По вечерам дежурила в больнице у матушкиной постели. Матушка мучилась от боли и не могла уснуть, а она сидела рядом, сжимая её грубую ладонь, и молчала — просто сжимала.
Горы стояли вокруг глухой стеной, запирая её в ловушку, где не было даже эха.
А потом в какой-то день — в какой именно, она уже не помнила, — выдалось на редкость щедрое солнце. Его лучи падали на плечи, такие яркие и тёплые.
Классный руководитель позвал её в учительскую и с улыбкой сказал:
— Чуньлай, один благотворитель из Бочэна выразил готовность оказывать тебе адресную поддержку. И деньги на операцию матушки, и твоя учёба теперь обеспечены.
Все учителя в кабинете смотрели на неё: во взглядах читались и облегчение, и глубокое сочувствие. Солнце за окном слепило так сильно, что от боли в глазах защипало.
Классный руководитель продолжил:
— С той госпожой Юй ты, пожалуй, уже встречалась. На прошлой неделе к нам приезжала делегация деятелей образования и благотворительности из Бочэна, и школа устраивала встречу с лучшими учениками. Ты ведь тоже участвовала.
Мин Чуньлай помнила ту встречу, но никак не могла вспомнить, кто именно из гостей была госпожой Юй.
Люди из больших городов приезжали и раньше, и каждый раз её выбирали для участия: вместе с дюжиной самых перспективных учеников, у которых были шансы поступить в университеты, она сидела в конференц-зале, словно какой-то музейный экспонат напоказ.
Перед началом встречи директор собирал их в кабинете и учил, как правильно отвечать:
— Говорите слова благодарности, упоминайте, что хотя наши условия и тяжелы, мы упорно учимся и в будущем вернем долг общему делу, отблагодарим родные края. Это не ложь, это ради развития школы, ради будущего еще многих учеников.
Мин Чуньлай понимала: благотворители наведывались нечасто, новые парты и канцелярские принадлежности появлялись редко, а возможностей отремонтировать старый учебный корпус и вовсе почти не было.
Раньше у неё всё получалось отлично — заученный текст, подобающая улыбка, благодарный взгляд. Но в тот раз, возможно, болезнь матушки и слишком тяжёлая, неподъёмная сумма денег сломали её силы поддерживать эту видимость.
Когда дошла её очередь выступать, она посмотрела на те размытые лица напротив — полные испытующего внимания и жалости, — и больше не стала играть роль послушного и подающего надежды трафарета.
Она заговорила о женщинах в родном городке, которые собирают чай и чьим трудом пользуются приезжие скупщики, сбивая цены до минимума; о том, как трудно приходится им после целого года тяжкого труда при скудном заработке; вспомнила и матушку, горбатившуюся на чайной фабрике без каких-либо гарантий — стоило случиться травме или болезни, как семья в мгновение ока лишалась средств к существованию.
Такие слова, как договор, права и гарантии, в учебниках выглядели раскалённо-яркими, но всё, до чего она могла дотронуться в реальности — это их чуждая скудость и полное отсутствие.
Всё выступление она держалась спокойно, без слез, в её глазах читалось лишь недоумение.
После встречи директор не стал её ругать — он лишь легко хлопнул её по плечу и вздохнул:
— Насчёт твоей матушки... что-нибудь обязательно придумаем.
Но тогда она не видела никакого выхода. Ни надежда на собственные силы, ни упование на других — ничего не помогало.
Пока классный руководитель не вручил ей банковскую карту и записку от госпожи Юй из Бочэна. Сумма на счету заставила её замереть, а на липком листке красовались всего четыре иероглифа: [Сохраняй недоумение], на обратной стороне же обнаружился номер мобильного телефона.
Вскоре после этого она отвезла матушку в городскую больницу. В день операции она сидела у операционной, крепко сжимая в ладони ту записку.
Она опустила голову: всё те же четыре иероглифа — сохраняй недоумение.
Пытаясь мысленно восстановить тех людей со встречи, она видела лишь множество слившихся воедино размытых лиц. Фотография? Нет. Имя? Только госпожа Юй. Контакты? Лишь номер банковского счёта и телефон.
Она всё поняла: это граница, переступать которую и слишком сильно беспокоить человека нельзя.
В конце концов с матушкиного телефона она отправила на тот номер короткое сообщение: [Спасибо Вам.]
Эти три слова, оставленные в той осенней поре, стали началом всех их отношений.
—
Мин Чуньлай проснулась.
Палату заливал сероватый свет, смешанный с размеренным, то затихающим, то нарастающим дыханием соседки по койке.
Температура спала, голова была ясной. Она взглянула на телефон — было шесть сорок утра.
Мысленно прикинув разницу во времени, она подумала, что у Юй Мань сейчас должен быть вечер. Наверное, нью-йоркский вечер такой же серо-голубой, как небо над Бочэном?
Наверное, она приснилась ей потому, что Мин Чуньлай слишком сильно по ней скучала.
Тоска превратилась в ещё одно лекарство, капающее медленно, капля за каплей, и вместе с течением болезни разливающееся по всему телу с потоком крови.
На четвёртый день госпитализации во время утреннего обхода врач поинтересовался самочувствием, и Мин Чуньлай заявила, что завтра после обеда у неё важнейшие модерируемые дебаты, пропустить которые никак нельзя. Ей сделали повторный рентген грудной клетки — затемнения на снимках почти полностью рассосались. Врач кивнул:
— Завтра можете оформлять выписку, но берегите себя, переутомляться нельзя. Принимайте лекарства по графику, через неделю явитесь на повторный осмотр.
Ранним утром следующего дня Мин Чуньлай собрала вещи, завершила все формальности с выпиской, надела защитную маску и шагнула за двери главного корпуса.
На улице стояла прекрасная погода — редкое зимнее солнце заливало всё вокруг мягким теплом. Перед входом раскинулась длинная аллея, усыпанная тенью деревьев. Там прогуливалось множество людей: в основном это были родственники, под руки поддерживающие выздоравливающих пациентов, медленно шагавших под ласковыми лучами.
Сумка оттягивала плечо. Мин Чуньлай чуть приподняла подбородок, подставляя веки солнечному теплу, и мир за закрытыми глазами окрасился в мягкий розоватый свет.
Пройдя с десяток метров, она услышала сквозь общий шум знакомый голос:
— Чуньлай.
Она на мгновение замерла, решив, что ей послышалось.
— Чуньлай.
На этот раз звук прозвучал отчётливо.
Она обернулась на зов: впереди двигались люди — то поддерживаемый близкими старик, то мать с детской коляской, то медленно передвигающийся больной. И посреди этих движущихся силуэтов она увидела Юй Мань.
На Юй Мань не было ни солнцезащитных очков, ни макияжа, и зимнее солнце ложилось прямо на её чистое, лишённое косметики лицо.
Если в ту ночь под уличным фонарём она казалась лишь холодной тенью, то сейчас, в лучах солнца, она наконец обрела чёткие, осязаемые очертания.
Юй Мань подошла ближе и пару секунд разглядывала Мин Чуньлай. Хотя лицо той скрывала маска, не получалось скрыть усталость на дне глаз, впрочем, взгляд оставался относительно ясным.
— Ишь ты, всего несколько дней — и уже выписывают?
Мин Чуньлай всё ещё стояла в растерянности, губы под маской шевельнулись, но вырвалось совсем другое:
— Разве вы... не были в командировке за границей?
— Закончила дела и вернулась. — Юй Мань протянула руку. — Давай сумку.
— Не нужно, я сама...
— Ты ещё не до конца выздоровела. — Юй Мань перехватила ремень сумки и забрала её. — Пойдём, отведу тебя поесть, я ведь тоже ещё не завтракала.
— Отошли машину к восточным воротам, сюда, к лечебному корпусу, — произнесла Юй Мань, приложив телефон к уху.
Слушая её распоряжения, Мин Чуньлай почувствовала, как внезапное оцепенение от неожиданного появления Юй Мань рассеивается, уступая место совершенно другому чувству.
Напряжению.
Юй Мань приехала с водителем, а это означало, что посторонний увидит, как она встречает её, помогает донести вещи, и что они находятся очень близко друг к другу.
Кроме Дай Ли, в их отношения не смел заглядывать никакой третий глаз. Даже Дай Ли, давняя подруга Юй Мань, узнала обо всём случайно, оказавшись поставлена перед фактом.
Их связь походила на хрупкое тенелюбивое растение, страшащееся не только палящего солнца, но и чужих взглядов под этим солнцем.
http://bllate.org/book/29267/3554592
Готово:
