За окном свирепствовала метель, и хотя в доме было очень тепло, его пробирал леденящий озноб. Выйдя из мастерской и подойдя к двери спальни, он отчаянно надеялся, что, стопкнет только толкнуть её, Пэй Цзинчэнь окажется там — прислонившись спиной к изголовью кровати, листает книгу, а его ждёт включённый тёплый ночник, чтобы они могли лечь спать вместе.
Но Су Цинцы знал, что это невозможно.
Пэй Цзинчэнь сильно уставал на работе, и Су Цинцы тоже хотел, чтобы он ложился пораньше: он вовсе не был лишён способности сочувствовать и жалеть других.
К тому же, упрямо ждать возвращения кого-то, чтобы лечь спать вместе — это удел влюблённых парочек в самом разгаре страсти.
Су Цинцы на цыпочках поднялся на второй этаж, заварил ещё один чайник кофе и просидел один на стуле для рисования до самого рассвета.
Когда он спустился вниз, Пэй Цзинчэнь, который никогда не залеживался в постели, уже хлопотал на кухне.
Стоило Су Цинцы увидеть его со спины за готовкой, как вся ночная усталость и дурное настроение тут же испарились, словно по мановению волшебной палочки. Для него самое простое и чистое счастье заключалось в том, чтобы перед сном бросить на Пэй Цзинчэня последний взгляд, а проснувшись рано утром, первым делом увидеть именно его.
Су Цинцы подсел ближе:
— Доброе утро.
Обладающий прекрасными манерами генеральный директор Пэй в ответ бросил ему:
— Утро.
Отец Пэй Цзинчэня работал кондитером, так что мальчик с детства впитывал всё это и перенял искусство отличной выпечки.
Су Цинцы был страшным сладкоежкой и больше всего на свете обожал эти смеси сахара и жиров.
Когда Пэй Цзинчэнь открыл духовку, комнату заполнил насыщенный сливочный аромат. На завтрак подали круассаны — с шоколадной начинкой и классические.
И так было понятно, что делал их вовсе не сам Пэй Цзинчэнь: откуда у него с раннего утра свободное время, всё это — полуфабрикаты.
Но Су Цинцы не брезговал, ведь их испёк Пэй Цзинчэнь, пусть даже речь шла всего лишь о банальном разогреве. Он опустился до того, что пока еду подавал Пэй Цзинчэнь, она казалась ему бесценным проявлением чувств, которым нельзя пренебрегать. Какая уж там вредная пища — даже если бы ему поднесли мышьяк, он без малейших колебаний проглотил бы его.
Пэй Цзинчэнь протянул руку за банкой с кофе, и Су Цинцы сказал:
— Мне достаточно воды.
Пэй Цзинчэнь слегка замер: за три года совместной жизни он успел изучить привычки Су Цинцы и знал, что тот обожает кофе, особенно по утрам — это было непоколебимым правилом.
Мысленно Су Цинцы усмехнулся: вчера он выпил два огромных чайника, в него просто больше не лезло. Но объясняться он не стал, затаив маленькую хитрость и ожидая, когда Пэй Цзинчэнь проявит инициативу и спросит сам.
Это тоже был один из излюбленных приёмов Су Цинцы — провоцировать на разговор.
Чтобы пообщаться с Пэй Цзинчэнем подольше, он забрасывал удочку, оставлял недосказанность — завязался бы один разговор, за ним другой, глядишь, и беседа пошла бы. К тому же расспросы Пэй Цзинчэня прямо доказывали его заботу и заставляли Су Цинцы чувствовать себя желанным и любимым.
Поэтому иногда он нарочно вздыхал, надеясь, что Пэй Цзинчэнь поинтересуется: сильно ли он устал или почему у него испортилось настроение?
А временами принимался притворно кашлять, втайне рассчитывая, что Пэй Цзинчэнь спросит, не подхватил ли он простуду и не болит ли у него что-нибудь.
Поначалу это действительно работало, но, к сожалению, Пэй Цзинчэнь был не дураком и после пары раз раскусил все фокусы Су Цинцы. В результате попытка применить старый трюк теперь приводила лишь к тому, что он сам себя выставлял в глупом свете.
После завтрака Су Цинцы принялся мыть посуду, а Пэй Цзинчэнь в британском костюме направился в прихожую и бросил:
— Сегодня вечером не ужинаю дома.
Су Цинцы тут же встревожился:
— Деловой ужин?
Пэй Цзинчэнь ответил:
— День рождения друга.
Су Цинцы немедленно допытывался:
— Кто?
Пэй Цзинчэнь обернулся к нему, во взгляде не было никакой суровости — лишь привычное спокойствие, но Су Цинцы отчего-то почувствовал себя так, будто его прижали к стенке.
Он признавал, что обладает чудовищной жаждой обладать человеком, но решительно отвергал в себе маниакальное стремление всё контролировать.
— Я просто спросил, — Су Цинцы опустил ресницы и постарался придать голосу безразличный тон. — До скольки гулять будешь?
Пэй Цзинчэнь уже завязал шнурки на туфлях:
— До десяти.
Сам того не заметив, Су Цинцы проводил его до самой двери, снял с вешалки портфель и протянул:
— Возвращайся пораньше, мне нужно кое о чём с тобой поговорить.
Глава 3
Когда Пэй Цзинчэнь вышел из дома, Су Цинцы подумал — какой же он всё-таки простофиля.
Только что ему представился прекрасный повод сгладить углы, просто назвав это деловым ужином. Но нет, он слишком честен, даже врать толком не умеет.
Су Цинцы знал за собой этот грех: он был невыносимо ревнив и обладал непомерной собственнической жилкой. У Пэй Цзинчэня было много друзей — он легко сходился с людьми, обладал мягким характером, был нежен и учтив, ценил душевную теплоту и верность слову.
Су Цинцы вовсе не запрещал ему заводить друзей по всему свету. Его убивало другое: он не мог вынести мысли, что его собственное место окажется где-то позади этой бесконечной череды приятелей.
С каждым новым другом Пэй Цзинчэня позиция Су Цинцы смещалась на шаг назад. Каждый раз, когда Пэй Цзинчэнь уходил на встречи с ними, Су Цинцы оставался в одиночестве в пустующей просторной квартире. Там — яркие огни, веселье и звонкий смех, а здесь — холодный пепел погасшего очага и зябкая тоска. Казалось, будто от него окончательно и бесповоротно отказались.
Ладно бы они любили друг друга взаимно, но при их нынешнем хрупком положении разве мог Су Цинцы не испытывать постоянного страха за будущее?
Он хотел быть единственным в сердце Пэй Цзинчэня, хотел, чтобы тот ставил его во главу угла при любых обстоятельствах, а в глазах и в душе его отражался только он один.
Поэтому он и не разрешал Пэй Цзинчэню шляться с друзьями.
Ужинать вместе? Пожалуйста. Но укладывайся в установленные им рамки.
Пойти попеть в караоке? Тоже можно. Но стоит ему сказать слово, и пусть даже в самый разгар веселья — изволь возвращаться домой.
Су Цинцы уперся рукой в дверной косяк и тяжело перевёл дыхание: вот вам и живая иллюстрация к тому, что такое эгоизм и мелочность.
Тяжело же приходилось Пэй Цзинчэню.
Как только у него хватало терпения так долго выдерживать эти удушающие отношения.
*
Работа художника отнимает физические силы, обычно трудиться приходится с самого раннего утра и едва ли не до полуночи. Су Цинцы был живописцем-импрессионистом, чьё творчество строилось на мимолётных озарениях: порой вдохновение настигало его посреди ночи, и тогда приходилось подниматься с постели даже в третий час пополуночи.
Теперь же, подорвав здоровье, он растерял прежнюю выносливость и едва продержался за мольбертом каких-то полчаса. Вымыв кисти, он еще два часа ворочался в постели, прежде чем смог задремать, но едва сомкнул глаза, как его разбудил телефонный звонок.
Звонили из больницы.
Врач вежливо, но твёрдо напомнил, что состояние Су Цинцы нельзя пускать на самотёк, настоятельно рекомендовал лечь в стационар, а в случае упорного отказа — явиться подписать отказ от госпитализации.
Ради того чтобы в будущем избежать возможных судебных разбирательств с пациентами, медики тоже перестраховывались.
Су Цинцы подумал, что эта болезнь так или иначе изменила его душевный склад. Раньше он бы наверняка подумал: да мне какое дело, пускай катится всё к чёрту — вот с таким скверным и эгоистичным характером он жил.
Но теперь ему казалось, что лучше всё же постараться лишний раз не доставлять людям хлопот.
И потому, несмотря на то что состояние его было ужасным, а тело и душу терзала жуткая усталость, он всё же поехал в больницу.
Тот же самый вчерашний врач, едва увидев Су Цинцы, тут же вспылил и зачастил, как из пулемёта, объясняя всю смертельную опасность легочной гипертензии, усердно и с искренним участием уговаривая его лечь в больницу.
http://bllate.org/book/29342/3563758
Готово:
