Ветер поднимается
— Ох, раз уж ваша милость имела смелость явиться на сие испытание меча, то к чему эти прятки за масками да ужимки? — прищурившись, произнес Хубилай, глядя на человека в черном напротив. Тот был закутан в черную ткань, а спустившаяся на лоб челка закрывала глаза, явно выдавая нежелание показывать свое истинное лицо.
— Видит небо, у меня слишком безобразная физиономия, я не смею пугать варвара-вана. К тому же, полагаю, ван прибыл выбирать мастеров меча, а не девиц легкого поведения, так что это не имеет значения. Будь ван в поисках княгини, я бы ни за что не посмел дерзко соваться под меч этого генерала.
Хотя голос незнакомца звучал странно, язык у него был невероятно острый. Прислуга внизу не смела расхохотаться в голос, но тихих смешков раздавалось немало.
Хубилай не рассердился, а лишь рассмеялся:
— Что ж, И Чжи, не пренебрегай его добрыми намерениями.
Сюэ Ичжи кивнул и легким прыжком взмыл на противоположную крышу. Не успел он твердо встать на ноги, как человек в черном, словно призрачная тень, мгновенно очутился перед ним и полоснул указательным пальцем по горлу. Сюэ Ичжи в ужасе перевернул ладонь, блокируя этот удар, но в ушах у него прозвучал легкий смешок противника. Неизвестно почему от этого смешка его сердце забилось чаще. Палец в черном лишь легко скользнул по его ладони — было очевидно, что тот просто решил пошутить с Сюэ Ичжи. Внизу уже раздался всеобщий вздох изумления, однако стоило Сюэ Ичжи и человеку в черном сойтись по-настоящему, как у зрителей не осталось времени на охи.
И Сюэ Ичжи, и Фан Тинцзюнь в душе были потрясены: они столкнулись состретьим величайшим противником в своей жизни. Обменявшись сотней ударов, они так и не смогли провести ни единого по-настоящему результативного приема: едва один успевал сделать движение наполовину, как соперник разгадывал его замысел, вынуждая мгновенно менять тактику. Среди мелькающих теней клинков не раздалось ни единого звона стали. Скорость смены приемов у обоих была такова, будто они долгие годы тренировались вместе как старший и младший братья, достигнув поразительного взаимопонимания. Прошло еще с сотню ударов, и внизу поднялся шепоток — абсолютно все гадали о происхождении этого человека в черном.
Хубилай тоже с изумлением наблюдал за схваткой. Меч незнакомца двигался с непринужденной грацией плытящих облаков и текущей воды, каждый разворот и прыжок совершались без малейшей заминки — поистине почерк мастера. Однако, основываясь на своем опыте наблюдения за тысячами поединков мастеров меча Центрального равнины, он не мог определить школу нападавшего. Хубилай никак не ожидал, что среди ханьцев скрываются столь искусные мастера, о которых он прежде ничего не слышал. Зрачки Хубилая невольно сузились, он повернулся к стоявшему рядом человеку и отдал короткий приказ.
Наконец раздался звонкий удар клинка о клинок. Звук был негромким, но мгновенно привлек всеобщее внимание: черные волосы незнакомца, до того собранные в пучок, вмиг рассыпались и упали на плечи. Сюэ Ичжи с улыбкой взмахнул длинным мечом — на острие его клинка покачивался черный лоскут ткани, которым Фан Тинцзюнь подвязывал волосы. Внизу посертный вздох, но тут же человек в черном поднял левую руку и разжал пальцы: в лунном свете медленно закачался нефритовый кулон. Толпа не удержалась от восторженного возгласа. Сюэ Ичжи провел рукой по боку — и впрямь, висевший там нефритовый кулон был срезан стоявшем перед ним человеком в черном, так что Сюэ Ичжи невольно восхитился вслух:
— Превосходное владение мечом, уважаемый!
— Прекрасный меч! — захлопав в ладоши, улыбнулся и Хубилай. — У меня припасено немного слабого вина, не желает ли этот герой присоединиться и испить пару чаш?
— Благодарю вана за доброту, но я не силен в вине, так что позвольте откланяться, — все тем же странным голосом ответил Фан Тинцзюнь.
Хубилай хлопнул в ладоши, и по его знаку из-за углов внезапно появились монгольские вожаки, усеявшие соседние крыши. Хубилай с улыбкой произнес:
— Смотрите-ка, со мной столько людей. Если ваша милость захмелеет, всегда найдется кому о вас позаботиться.
Фан Тинцзюнь тихо фыркнул, лихорадочно соображая, как выкрутиться, как вдруг услышал истошный крик вдалеке:
— Лошади взбесились, лошади взбесились!
Вскоре раздался грохотовый топот, и стадия коней, словно обезумев, ринулась прямо на толпу. Люди в панике бросились врассыпную. У Фан Тинцзюня мелькнула догадка, и он прыжком бросился в самую гущу людей, в мгновение ока затерявшись на улицах. Хубилай, отдавая распоряжения поймать испуганных скакунов, озирался по сторонам, но фигуры человека в черном и след простыл. Заметив, что у всех коней опалены хвосты, он одновременно изумился и рассвирепел.
Фан Тинцзюнь немного подождал на углу улицы и вскоре увидел спешащего к нему Цинчуаня. Тот заметил мрачно стоявшего в лунном свете Фан Тинцзюня и усмехнулся:
— Молодой господин, неужели не удалось проучить монголов?
Фан Тинцзюнь тихо фыркнул:
— С чего ты взял, что я их не проучил?
Он знал, что Цинчуань наверняка подметил его неспособность одолеть Сюэ Ичжи, поэтому и побежал тайком в заднюю конюшню подпалить хвосты монгольским коням, чтобы дать ему шанс вырваться.
Цинчуань улыбнулся:
— Хоть я служу молодому господину не так долго, но знаю: если молодой господин видит где-то кавардак, он неизменно радуется. А раз сейчас не до веселья, значит, поединок сложился неудачно...
Заметив, что волосы Фан Тинцзюня хотя и собраны, но кончики прядей распустились по плечам, он вновь ухмыльнулся:
— Погодите-ка, а ведь противник срезал у вас головной платок!
Вспомнив произошедшее, Фан Тинцзюнь невольно подумал: если бы клинок Сюэ Ичжи взял чуть в сторону, то запросто мог бы располосовать маску на его лице. Но тот предпочел срезать головную повязку, приблизившись к нему едва ли не вплотную, за что сам лишился поясного украшения. Про себя он подумал, что этот увалень в общем-то благородный человек. Размышляя об этом, он вытащил тот самый нефритовый кулон и стал крутить его в длинных пальцах, с вызовом бросив:
— Я ведь тоже срезал его кулон, так что мы квиты.
Услышав сдавленный смешок Цинчуаня, он внезапно осознал, насколько по-детски глупым выглядел этот его жест, спрятал нефрит, резко развернулся и зашагал прочь, больше не обращая внимания на слугу.
Цинчуань глядел на покачивающиеся за спиной длинные волосы юноши, с улыбкой семеня следом за его стройной фигурой. К счастью, перед уходом они уже сдали комнату на постоялом дворе, так что ночной уход из города не вызвал ни у кого подозрений. Покидая город, они видели, как монгольские солдаты штурмом обыскивают каждый дом. Цинчуань не удержался от легкого смешка:
— Этот ван Хубилай действует решительно и быстро, ни минуты не теряет.
Фан Тинцзюнь холодно бросил:
— Пусть продолжает искать сколько влезет.
С этими словами они перепрыгнули через крепостную стену и растворились в бескрайней ночной мгле.
А Хубилай в этот момент с помрачневшим лицом выслушивал доклады подчиненных о том, что поиски не дали никаких результатов. И без того испорченное настроение отягощалось новыми невзгодами. Сначала старейшины рода воспротивились продолжению походов на Сун, истощающих государственные силы, а его собственный поход на Дали, стоивший стольких миль пути, теперь тоже осуждали как пустую трату войск. Седьмой брат Ариг-буга пользовался огромным авторитетом среди родичей, всерьез претендуя на престол хана, а тайные связи того с Сун и Тибетом лишь подливали масла в огонь раздражения Хубилая. Дошло до того, что даже попытка заполучить обычного ученика Учения Конфуция через Сюэ Ичжи провалилась — казалось, все вокруг шло наперекор его желаниям.
Вздохнув, он сказал Сюэ Ичжи:
— Похоже, среди ханьцев и впрямь немало талантов. Сначала этот Фан Тинцзюнь, теперь еще некий загадочный мастер в черном.
Сюэ Ичжи все это время вспоминал тот легкий смешок незнакомца в черном, недоумевая, почему он, прекрасно понимая, что перед ним мужчина, все равно почувствовал, как сердце екает от этого звука. Услышав, как Хубилай упомянул Фан Тинцзюня, он невольно покраснел. Обернувшись и заметив румянец на его щеках, Хубилай расхохотался:
— Чего смущаться? Он сорвал с тебя одежду — в следующий раз поймаешь его и раздеешь в ответ.
Помолчав немного, он добавил:
— Так вот как его на самом деле зовут — Фан Тинцзюнь.
Тихо повторив это имя несколько раз, он промолвил:
— Жаль только, неведомо, куда его унесло, сию минуту не сыщешь.
Однако на этот раз желание Хубилая исполнилось на удивление быстро. Снедаемый тоской и раздражением, он оставил личную гвардию, прихватив лишь Сюэ Ичжи и нескольких телохранителей, и налегке помчался в Дали во весь опор. Спустя несколько дней даже Сюэ Ичжи взмолился о пощаде, и лишь тогда Хубилай скрепя сердце согласился остановиться на ночлег в Хуэцзэ, чтобы немного перевести дух. Хуэцзэ славился как город фарфора, и чуть свет на улицах открывалось множество лавок. Хубилай спозаранку вытащил Сюэ Ичжи и остальных на завтрак. Четверо уселись за столик у окна постоялого двора, наблюдая за оживленной утренней толчеей на рынке. Свежий воздух, бледно-золотое солнце и миска хуэцзэского рисового супа мгновенно подняли всем настроение.
Перекидываясь незначительными фразами, Хубилай, погруженный в мрачные думы, глядел в окно, не участвуя в общей беседе. Когда Сюэ Ичжи повернулся к нему, то внезапно заметил, как у Хубилая загорелись глаза. Проследив за его взглядом, он увидел юношу в бледно-желтом халате, стоявшего среди одноцветной глазури нежно-зеленых и сливно-зеленых оттенков — зрелище было невероятно примечательным. Сомнений не оставалось: это был Фан Тинцзюнь. Сюэ Ичжи мысленно застонал: пытаться отвлечь внимание Хубилая было уже поздно, тот явно узнал парня.
Хубилай расплылся в улыбке и тихо произнес:
— Железные башмаки стоптал в поискох, а нашел без всяких усилий. Посмотрим, куда ты теперь убежишь.
Двое других спутников в черно-белых одеждах тоже узнали Фан Тинцзюня — им довелось видеть его выступления во двореце Чаоян. Они лишь поражались тому, что этот юноша сумел в одно мгновение развеять тучи на душе Хубилая и вернуть ему улыбку.
А сам Фан Тинцзюнь в этот момент совершенно не подозревал, что за ним соглядатайствуют несколько пар хищных глаз. Во-первых, он никак не ожидал, что Хубилай помчится налегке столь стремительно; во-вторых, он целиком погрузился в созерцание двух свитков с каллиграфией и живописью. Будучи юношей, хоть и проявившим незаурядную изворотливость в прошлом, перед лицом желанной вещицы он неизбежно потерял бдительность, тем более что рассчитывал застать Хубилая за сотни ли отсюда.
Сжав зубы, он то переводил взгляд на Сяосянские пейзажи кисти Му Си слева, то на Пастухов и буйволов Янь Цыпина справа. Авторы не относились к числу непревзойденных мастеров древности, да и сами свитки не были глубокой древности, но оба полотна являли собой образцы высшего мастерства: одно — проникнутое воздушной легкостью, другое — предельно реалистичное. Выбрать было невозможно. В его кошельке лежало всего около тридцати лянов серебра, а хозяин лавки явно был знатоком своего дела и прищурившись восседал с видом победителя. Хотя у Цинчуаня водилось порядочно серебра, а Лунь У перед отъездом сунул ему пачку серебряных билетов, в дороге все расходы оплачивал Цинчуань, и просить у него денег на собственные прихоти Фан Тинцзюню было совестно, да и плутовать в подобных делах он не хотел. Оттого, глядя на творения искусства, он не мог вынести мысль о расставании ни с одним из них.
Как бы глубоко он ни ушел в созерцание, тревожный инстинкт жертвы подсказал ему об опасности. Он плавно опустил свиток и чуть скосил глаза: к нему с улыбкой приближался молодой человек в синем халате, а сзади раздавались уверенные тяжелые шаги — чьи именно, можно было и не гадать.
Фан Тинцзюнь улыбнулся. В этот момент ему оставалось только улыбаться. Чуть приоткрыв губы, он сделал вид, что собирается поприветствовать парня в синем, но в ту же секунду оттолкнулся носками от земли и взмыл на три чжана вверх, стремительно устремляясь к карнизам крыш. Одновременно с этим из-за крыш по обе стороны выскочили двое: с южной стороны — в белом, с северной — в черном. С каменными лицами они швырнули заготовленное снаряжение, и две рыбацкие сети рухнули сверху, заслоняя небо. Фан Тинцзюнь вздрогнуть и собрал внутреннюю ци, пытаясь увернуться, но сети действовали в идеальной слаженности: первая накрывала широким фронтом, вторая подхватывала снизу. Внутренняя сила обоих нападавших была немалой, и мгновение спустя сети опутавшие тело Фан Тинцзюня, намертво спеленали его. Тот мысленно выругался: неужели эти черная и белая нечисть в прошлых жизнях были рыбаками, раз движения такие отточенные?
Мысли мыслями, а тело оказалось заковано на совесть, и юноша тяжело грохнулся на мостовую.
Лежа на земле, он смотрел, как с улыбкой приближается молодой человек в синем, и тоже с улыбкой поприветствовал его:
— Не думал, что встречу здесь вана Хубилая! Поистине, пути людей неисповедимы!
Вид у него был такой, будто он вовсе не был затянут в сети и не пытался только что со всех ног сбежать.
Хубилай опустился на корточки, внимательно разглядывая улыбающееся лицо Фан Тинцзюня:
— Я-то поживаю прекрасно, а вот ты, похоже, маленький вьюн, не очень. Не виделись и месяца, а ты как будто исхудал... хотя подрос.
Рассыпая нежные жалостливые слова, он одновременно прошелся пальцами по точкам шаньчжун, цимэнь и тяньшу на теле юноши.
Фан Тинцзюню оставалось лишь криво улыбнуться:
— Благодарю вана за заботу о Тинцзюне.
Хубилай с улыбкой разорвал путы, подхватил Фан Тинцзюня на руки и направился к постоялому двору. Сюэ Ичжи нахмурился и последовал за ними.
Добравшись до комнаты, Хубилай уложил Фан Тинцзюня на кровать и велел вошедшему Сюэ Ичжи запереть дверь.
Ни Фан Тинцзюнь, ни Сюэ Ичжи не понимали, чего добивается Хубилай. В его узких глазах феникса мелькнул озорной огонек, когда он в упор посмотрел на лицо юноши:
— Тинцзюнь, небось знатное удовольствие ты получил, когда раздевал Ичжи?
Обоим вмиг стало ясно, к чему клонит Хубилай, и лицо Фан Тинцзюня залилось краской. И дело было даже не столько в том, что его собирались раздеть, сколько в том, что за пазухой у него лежало то самое нефритовое украшение Сюэ Ичжи — стоило стянуть верхнюю одежду, как обман тут же вскроется. Половина этого румянца была вызвана паникой.
Приняв раскрасневшееся лицо за проявление стыдливости, Хубилай усмехнулся:
— Когда с других одежду сдирал, руки и ноги работали бойко, так чего же теперь тушуешься?
Улыбаясь, он потянулся к поясу Фан Тинцзюня:
— Из-за тебя мой генерал так опозорился, как по-твоему, какое наказание я должен тебе назначить?
Кончик носа Фан Тинцзюня покрылся капельками холодного пота. В тот момент, когда он уже отчаялся придумать выход, Сюэ Ичжи вдруг накрыл руку Хубилая ладонью и завязал Фан Тинцзюню пояс обратно.
Хубилай изумленно протянул:
— Передумал мстить?
Сюэ Ичжи вздохнул:
— Он же совсем ребенок, просто озорничает, у него не было злого умысла. Разве мы можем судить его так же строго?
— Он устроил тебе такое посмешище, а ты говоришь — без злого умысла! — легко фыркнул Хубилай.
— Будь у него злой умысл, он бы не стал укрывать меня одеялом, — с мягкой улыбкой ответил Сюэ Ичжи. — Он просто хотел сбежать, а детская шалость — дело привычное.
Фан Тинцзюнь услышал это и остолбенел: тот забыл, как его опоили отравой, раздели догола и выставили на посмешище, но запомнил, как он машинально набросил на него одеяло. Слова застряли у него в горле.
— Значит, не наказывать? — Хубилай скривил лицо в комичном разочаровании, словно упускал редкостное удовольствие.
Сюэ Ичжи улыбнулся:
— Раз уж наказывать, то пусть полежит здесь денек. С его-то неугомонным нравом это станет для него худшим испытанием.
Раз уж пострадавшая сторона не имела претензий, Хубилай мог лишь разочарованно развести руками. Повернувшись к Фан Тинцзюню, который лежал с полуприкрытыми длинными ресницами и бесстрастным выражением лица, он усмехнулся:
— Тинцзюнь, этот счет я пока запишу. А за неповиновение приказам наставника и побег мы посчитаемся позже, когда доберемся до Дали.
Выйдя за дверь, Хубилай поймал себя на неожиданно превосходном настроении. Протянув руку к стоявшему рядом человеку в белом, он приказал:
— Ступай и выкупи те свитки в лавке напротив.
Подумав секунду, он добавил человеку в черном:
— А ты принеси в комнату фруктов.
Оба удалились выполнять поручение, и вскоре человек в белом принес свитки, которые Хубилай тут же принялся листать один за другим. В спальне остались только Фан Тинцзюнь и Сюэ Ичжи, и оба хранили молчание. Фан Тинцзюнь лежал на кровати, разглядывая кисти на балдахине, а Сюэ Ичжи сидел на подоконнике, наблюдая за снующими на улице людьми. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как упадет игла.
Наконец, не выдержав, Фан Тинцзюнь бросил:
— Эй!
Сюэ Ичжи мгновенно спрыгнул с подоконника:
— Жаждешь?
— Нет.
— Проголодался? — Сюэ Ичжи потянулся за фруктами, принесенными слугой.
— Не хочу. — Фан Тинцзюнь поморщился.
Сюэ Ичжи оглядел красивое лицо юноши, силясь угадать его намерения. А Фан Тинцзюнь, похлопав ресницами, произнес:
— Садись на край кровати, я хочу с тобой поговорить.
Сюэ Ичжи послушно присел, но не успел собеседник раскрыть рот, как он предупредил:
— Поговорить — с радостью, но выпустить тебя я не могу.
Внутренне закипев от злости, Фан Тинцзюнь подумал, что этот дурак снова включил умника, и демонстративно зажмурился, игнорируя его. Сюэ Ичжи легко улыбнулся, не обращая внимания на обиду, взял яблоко и принялся чистить его ножом. Поднеся угощение к губам юноши и заметив, что тот показательно отвернул голову в сторону, он молча убрал руку и надкусил яблоко сам.
Но стоило ему сделать первый укус, как Фан Тинцзюнь приподнял бровь:
— Кто тебе разрешал? Я хочу яблоко.
Сюэ Ичжи замер:
— Но ты же только что отказывался.
Фан Тинцзюнь холодно усмехнулся:
— Раньше не хотел, а теперь захотел.
Отрезав новый кусок, Сюэ Ичжи ответил:
— Разве это трудно? Сейчас почищу другое.
Не успел он закончить, как Фан Тинцзюнь скривился: руки, мол, у него слишком медленные, аппетит пропал, теперь ему подавай медовый помело. Едва Сюэ Ичжи очистил помело, юноша снова передумал и потребовал яблоко. Когда Сюэ Ичжи протянул свежеочищенное яблоко, Фан Тинцзюнь заявил, что оно уже окислилось и покрылось ржавчиной, он такое не ест. Сюэ Ичжи тут же принялся за новое, а привередливый пленник затребовал что-нибудь другое.
После нескольких подобных кругов все фрукты были очищены и разделаны, но Фан Тинцзюнь так ничего и не съел. Сюэ Ичжи неизменно сохранял мягкую улыбку, исполняя любые капризы. Заметив, как у того слегка хмурятся темные брови — явно исчерпавшего запас идей, — он с улыбкой предложил сбегать на рынок и купить все заново, раз уж прошлая порция испортилась от игры. Видя эту непробиваемую улыбку, словно об стенку горох, Фан Тинцзюнь чуть не лопнул от злости и снова зажмурился, решив окончательно игнорировать Сюэ Ичжи. Тот же, разглядывая его нежные, по-детски чистые черты лица, со смехом покачал головой и, подтянув одеяло, бережно укрыл его.
Закрыв глаза, Фан Тинцзюнь лихорадочно обдумывал пути к бегству. Он знал, что в боевых искусствах Сюэ Ичжи превосходит его или по крайней мере не уступает, а в хитроумии Хубилай ничуть ему не уступает. Попадись он им по собственной неосторожности — вырваться будет невероятно трудно.
В разгар этих мыслей вошел человек в белеом халате и позвал Сюэ Ичжи: дескать, ван зовет. Фан Тинцзюнь мышно возликовал и уже собрался направить внутреннюю энергию, чтобы пробить запечатанные точки, как вдруг тот самый слуга подлетел ближе и серией быстрых пассов прошелся по всем его ключевым меридианам.
Фан Тинцзюнь от злости едва не рассмеялся в голос:
— У меня на ступнях еще столько точек осталось, почему и их не запечатал? Вдруг ослушаешься приказа своего вана?
Слуга на секунду замер — и на полном серьезе стянул с Фан Тинцзюня сапоги и носки, протыкаю пальцами точки на подошвах. Тут уж Фан Тинцзюню пришлось испить чашу мук до дна: точки на стопах одновременно зудели и горели невыносимой болью, и через пару секунд он уже обливался холодным потом. Стиснув зубы до скрипа, он мысленно проклинал всех предков этого слуги до седьмого колена, как вдруг чужая ци сняла печать.
Ослабнув всем телом, он с легким хрипом приоткрыл глаза и увидел улыбающегося Хубилая.
Хубилай усмехнулся:
— Когда я вошел, губы Тинцзюня так и шевелились. Что за мантру ты нашептывал?
Фан Тинцзюнь мысленно хмыкнул: какую там мантру, поминал предков этого помощника со всеми потрохами, но вслух произнес с улыбкой:
— Я о ване думал. Гадал, зачем ван решил оставить меня при себе, ведь я совершенно ни на что не гожусь для вана.
Улыбнувшись, Хубилай внезапно протянул руку и крепко сжал обнаженную лодыжку Фан Тинцзюня:
— Мне не нужно, чтобы ты что-то делал. Я просто хочу забрать тебя с собой, а потом надеть на эти ноги пару оков.
Фан Тинцзюнь моргнул:
— Разве после этого Тинцзюнь не превратится в ручную птичку из особняка вана?
— К чему такая скромность? — рассмеялся Хубилай. — Какая же ты птичка, ты будешь попугаем.
Подавшись вперед и заглядывая в лицо юноше, он продолжил:
— Подумай над этим. Если согласишься стать попугаем в моем доме, я буду носить тебя на руках.
Подняв свитки, он добавил с улыбкой:
— Тебе ведь нравится живопись и каллиграфия? Стоит лишь сказать, и любые шедевры со всей Поднебесной окажутся у твоих ног. Захочешь учиться — я приглашу самых прославленных ученых читать тебе лекции.
— Не понимаю, чем я заслужил такое внимание вана, — холодно улыбнулся Фан Тинцзюнь.
Хубилай перехватил его ладонь, сжимая в своей руке это творение природы — пожалуй, самую изящную руку юноши во всем мире:
— У каждого человека есть свои слабости. Моя слабость — собирать все самое ценное в Поднебесной. И Тинцзюнь идеально вписывается в мои стандарты.
— Какая честь! — сладко зевнул Фан Тинцзюнь, хлопая ресницами. — А у вашей коллекции есть право сказать нет?
— Похоже, что нет, — усмехнулся Хубилай.
Фан Тинцзюнь улыбнулся:
— Вот потому-то я никогда и не трачу силы на столь заведомо невозможные вещи.
Склонив голову набок, он с коварной улыбкой спросил:
— Значит, теперь я могу выдвинуть свои условия?
http://bllate.org/book/29383/3569778
Готово:
