Стоявший рядом главный евнух торопливо принялся утешать:
— Подумать только, какой-то презренный наложник, к чему вашей матушке-императрице гневаться?
Вдовствующая императрица холодно хмыкнула, ее брови сурово сошлись:
— Мужской наложник… донельзя мерзкий, так позорящий устои императорского рода и порочащий величие нашей династии.
Во всем Государстве Дашэн знали, что нынешний Сын Неба Бай Юй — круглый невежда и безнадежный правитель.
Он ничему не учился, государственными делами не занимался, на утренние доклады являлся спустя рукава, не говоря уже о том, чтобы просматривать донесения и управлять страной ради блага простого народа.
И ладно бы только это — в конце концов, когда покойный император скончался, в императорской семье остался лишь один наследник, которому тогда едва исполнилось четырнадцать, возраст, когда хочется лишь беззаботно развлекаться.
К тому же до этого никто и помыслить не мог, что именно он займет престол. У покойного императора было четверо сыновей, и Бай Юй — самый младший из них, тогда как остальные трое преуспели каждый в своем деле, и любой из них подходил на роль императора куда лучше.
Особенно наследный принц: рожденный той же императрицей, что и Бай Юй, он был отважен и искусен в бою, обладал и мужеством, и умом, совершил немало выдающихся подвигов на благо двора и принес Государству Дашэн небывалое процветание.
Но клинки не знают жалости, и наследный принц пал в бою с Государством Бэйчжао, а следом один за другим ушли из жизни и два других царевича. Здоровье покойного императора было подорвано, он слег в постель и скончался, не успев оставить предсмертной воли. Четырнадцатилетний Бай Юй в спешке взошел на трон, и с тех пор прошло уже более трех лет.
Став императором, Бай Юй продолжил лениться и бездельничать точно так же, как во времена своего принцевского бытности, переложив все государственные дела на плечи матушки и сановников, и вполне закономерно превратился в чисто декоративное лицо при дворе.
Вот только даже эту роль он играл так, что у людей оставалось лишь горько вздыхать.
Еще будучи принцем, он чрезвычайно сблизился с множеством мужчин, заведя немало фаворитов. В глаза люди не смели говорить лишнего, но за спиной ходили самые разные толчки и сплетни.
Взойдя на престол, он не взял в жены ни единой женщины, распустив остальных наложников и оставив при себе лишь Цинь Чжихэна — того самого, кого он называл Чжу-ланом.
Окружающие звали его лордом Чжихэном и шушукались, гадая, какими же уловками тот заставил императора по доброй воле хранить ему верность и приблизить к себе, да еще и со все возрастающей дерзостью являться с ним в одних покоях, откуда до утра доносились невыразимые звуки.
Сначала император еще кое-как сдерживался, но в последний год его поведение можно было назвать лишь разнузданным и беспутным.
В любое время и в любом месте император предавался страсти с лордом Чжихэном, словно зачарованный, совершенно не заботясь о взглядах посторонних.
Каменные галереи и зеленые лужайки Императорского сада, кушетка среди книжных стеллажей в хранилище свитков, помост перед Залом советов и даже Чжайгун — священное место для очищения и воскурения благовоний — все превратилось для них двоих в площадку для утех.
Метущие дворы евнухи, несущие стражу дозорные и гражданские чиновники с военными сановниками — никто не знал, в каком именно месте они столкнутся с этой парочкой нос к столу. Такие неловкие встречи быстро расползались по дворцу, становясь предметом постыдных насмешек для всего света.
Находились, конечно, прямолинейные сановники старой закалки, которые не могли на это смотреть и подавали обличительные доклады, но император отличался избалованным нравом и больше всего на свете ненавидел нравоучения, особенно когда те касались его любимца. Не говоря ни слова, он тут же приказывал бить ослушников палками по ягодицам.
Все они были людьми в возрасте, и после таких наказаний один за другим отступались, больше не смея пикнуть, а сталкиваясь с подобным вновь, лишь опускали головы, молча уходя. В живых оставалось лишь несколько упрямцев, продолжавших упорствовать.
Перед глазами вдовствующей императрицы промелькнл облик облаченного в красное мужчины, и в ее сердце всколыхнулось презрение:
— Вырастил лицо, способное принести лишь бедствия, да и хитрости у него не занимать.
Иначе с чего бы императору быть к нему столь безоговорочно привязанным?
Но сейчас было не время сводить счеты с фаворитом. На границе назревала беда: даже видавший виды великий генерал присылал депеши о дурном положении дел, а всегда спокойный Наньву тоже проявлял признаки неспокойствия. Если обе стороны ударят одновременно, Государству Дашэн не устоять в одиночку.
При дворе царили паника и тревога, простой народ чувствовал это еще острее, и над Дашэн уже сгустились тучи грядущей гибели государства.
Без сильного правителя, способного успокоить армию и народ, государство, боюсь, развалится еще до того, как они потерпят поражение.
— Матушка-императрица, у вашего раба есть предложение, — евнух почтительно склонил голову.
Вдовствующая императрица вернулась во дворец и воссела на фениксово кресло. Служанка подала горячий чай, и та, подняв руку, приняла чашку:
— Говори.
— Раз уж этот наложник обладает властью над сердцем государя, быть может, заставить его уговорить императора выйти на утренний доклад? Хотя бы в качестве временной меры.
Ныне император никого не слушал, в его глазах существовал лишь лорд Чжихэн.
Вдовствующая императрица медленно кивнула:
— Разумно.
В нынешних обстоятельствах оставалось поступить именно так.
Заря раскинулась над императорским городом, окрашивая его в теплые оранжевые тона.
Волосы у лица Бай Юя были влажными от пота, кожа отливала розоватой белесиной, губы распухли и алели, а крошечный розоватый бугорок посередине нижней губы чуть подрагивал, пока его покусывали и облизывали, исторгая тихие стоны.
— Чжу-лан, ты ведь не мой слуга.
— Я непременно… сделаю тебя императрицей…
Он говорил искренне, приняв твердое решение дать человеку это обещание.
Не будь против матушки, он бы уже давно возвел Чжу-лана в ранг императрицы, сделав единственным хозяином внутреннего двора.
Бай Юй думал об этом про себя, но когда сидевший на нем мужчина качнулся, собираясь отстраниться, его охватила беспричинная паника. Он вцепился в партнера, и его нежные ногти добела впились в мужскую спину.
— Чжу-лан, не уходи, умоляю… Чего бы ты ни пожелал, я все тебе отдам, только не покидай меня.
Мужчина уперся рукой о подушку возле лица Бай Юя и, услышав эти слова, мягко провел ладонью по черным прядям у него за ухом, произнеся низким голосом:
— Ваше Величество, я никуда не уйду. Я лишь хочу, чтобы вы отведали диковинный плод, который я раздобыл.
Губы коснулось что-то прохладное и круглое. Бай Юй затуманенным взором смутно разглядел, что предмет этот красный, и в растерянности приоткрыл рот. Острые зубы прокусили тонкую кожицу, и сладковатый сок мгновенно затопил корень языка, а мякоть оказалась нежной и мягкой.
— Вкусно ли, Ваше Величество? — мужчина пристально глянул на кончик его языка, и во взгляде мелькнула новая глубина.
— Вкусно… — невнятно отозвался Бай Юй.
Наткнувшись на твердую косточку, он наугад подался вперед, целуя мужчину и передавая косточку ему в рот.
Его ноздри заполнил аромат сандала, и весь он был окутан этим запахом. Ему нравилось, как пахло от Чжу-лана, этот запах почти пьянил.
Если проходило больше суток, и он не чувствовал его, его тело начинало гореть, в голове невыносимо шумело, а дыхание становилось сбивчивым. Сперва он думал, что заболел, но лекари сколько ни осматривали его, не могли найти причину, и множество лекарственных отваров не приносили никакой пользы.
Поразмыслив, он понял: дело было лишь в том, что он слишком сильно зависел от Чжу-лана и ни в коем случае не мог его потерять.
Он мог лишь крепко-накрепко запереть Чжу-лана подле себя. К счастью, он так сильно любил Чжу-лана, и Чжу-лан отвечал ему взаимностью.
В затуманенном сознании Бай Юя зрение вроде бы немного прояснилось. Он поднял руку, очерчивая резкие черты лица человека над ним — его глубокие, черные как тушь глаза, — а в его собственном выражении лица сквозила предельная, томящаяся влюбленность.
Он уже давно напослепку жил во тьме: с двенадцати-тринадцати лет окружающий мир начал расплываться, а со временем стало только хуже, и теперь все вещи, будь то близко или далеко, сливались в темные, неразличимые тени.
Императорские лекари говорили, что это, должно быть, врожденная глазная болезнь, неизлечимая, и выписывали лишь какие-нибудь отвары из листьев шелковицы, чтобы промывать глаза для кратковременного облегчения, но толку от этого было чуть.
В свете злословили, будто он слишком много глядит на мужские тела и осквернил свои глаза. Из-за этого матушка прониклась к нему отвращением и перестала обращать внимание на его слепоту.
Бай Юю было плевать, что они там думают, ему нужен был только Чжу-лан.
Раз уж его глаза не видели, он велел Чжу-лану носить яркие одежды, чтобы сразу узнать его с первого взгляда.
Впрочем, после того как он напослепку ослеп, обоняние его стало куда острее, и даже если Чжу-лан не надевал ничего яркого, он все равно безошибочно узнавал его в толпе по запаху сандала.
Бай Юй смотрел на знакомое и далекое лицо мужчины, и его дух расслабился, а уставшее тело обмякло. Вскоре он погрузился в сон, и перед тем, как потерять сознание, еще долго беззвучно шептал:
— Чжу-лан, никогда не покидай меня…
Ночь укутала дворец, и во Дворце Цынин ярко горели свечи.
— Мне плевать, какими способами ты это сделаешь, но приведи императора на утренний доклад!
— Ты расслышал меня?
Холодно потребовала вдовствующая императрица, с отвращением отводя взгляд — ей не хотелось лишний раз смотреть на стоявшего на коленях мужчину в алом.
— Ваш подданный не смеет вмешиваться в государственные дела.
Волосы Цинь Чжихэна были наполовину собраны, а остальные рассыпались по спине; его брови, высокие и прямые, походили на крутые горные хребты, хотя несколько выбившихся прядей немного смягчали эту суровость.
Вдовствующая императрица вышла из себя от его слов:
— До чего ты уже довел императора, и после этого смеешь говорить, что не вмешиваешься! Предупреждаю тебя: если ты не справишься, у меня найдется тысяча способов сделать так, чтобы от тебя не осталось и следа!
— Если ваш покорный слуга умрет, Ваше Величество опечалится, — Цинь Чжихэн опустил веки, а его черные зрачки погрузились во мрак, и он тихо произнес: — Ей ведь не хочется огорчать государя.
— Дерзкий щенок, мастер пустых слов! Ума не приложу, какую дурман-траву этот ничтожный раб скормил императору, — вдовствующая императрица с ненавистью скрипнула зубами. — И ты думаешь, я не управлюсь с тобой… Эй, стража, всыпать десять ударов плетью!
Двое стражников шагнули вперед и прижали мужчину к полу. Палач с мощной спиной и широкими плечами занес тяжелую плетку и безжалостно обрушил ее на спину приговоренного. От каждого удара кожа лопалась, алая ткань рвалась на куски, а ее обрывки пропитывались еще более темной кровью.
Цинь Чжихэн не издал ни звука, лишь подался вперед под ударами, испуская сдавленные вздохи, а длинные густые ресницы отбрасывали тень, словно вороньи перья.
К концу наказания спина его казалась опаленной пламенем, сплошь покрытой кровавым, липким месивом.
Вдовствующая императрица произнесла с угрозой в голосе:
— Если смеешь проговориться императору, твой смертный час пробьет!
Император всё равно ничего не видел, а стоило лишь заткнуть рот этому фавориту, и никто в мире не смог бы ей помешать.
Стражники отпустили его. Цинь Чжихэн не шелохнулся, сглотнув подступивший к горлу привкус крови:
— Ваш подданный понимает.
Вдовствующая императрица осталась отчасти довольна и махнула рукой:
— Проваливай. Завтра же я хочу видеть императора на утреннем докладе.
Цинь Чжихэн поднялся, отвел голову в поклоне и удалился твердой, ровной походкой, хотя за ним на дорожку капля за каплей сочилась кровь.
Вдовствующая императрица посмотрела ему вслед, и брови ее сошлись на переносице. Лишь когда он полностью скрылся, во взгляде ее мелькнуло растерянное недоумение:
— Если мне не изменяет память, он ведь прибыл из Бэйчжао в качестве заложника после их поражения.
Главный евнух поспешно отозвался:
— Ваша правда, матушка-императрица, всё так. Только теперь он стал любимчиком императора, и в Бэйчжао его, пожалуй, уже давно списали со счетов, — его пронзительный голос сочился насмешкой.
Когда некогда могущественное Государство Дашэн одерживало победу за победой, Бэйчжао склонило голову и в знак искренности прислало двух заложников, вымаливая несколько лет передышки.
Цинь Чжихэн был седьмым принцем Бэйчжао, и едва попав во дворец, он подвергся насмешкам и издевательствам со стороны жителей Дашэн, пока его не приметил Бай Юй. Назвав его лучшим другом, он повсюду таскал его с собой и всячески защищал.
Бай Юй с детства рос без должного воспитания, и императорский род счел это лишь капризом скучающего юнца, не придавая тому особого значения. Никто больше не осмеливался проявлять неуважение к четвертому принцу Дашэн, и со временем против Цинь Чжихэна и впрямь перестали чинить козни.
А тот давний друг в итоге превратился в постельного фаворита.
Теперь, когда заходила речь о Цинь Чжихэне, в народе все забывали, что он был заложником из Бэйчжао, помня лишь о том, что он — любимый наложник императора Дашэн, да о тех развратных утехах, в которых они оба погрязли.
http://bllate.org/book/29547/3592963
Готово:
