Это была рука в кольце, и пальцы нежно, защищающе гладили его волосы. Но взгляд его был полон хищности, двусмысленности, цепкости, словно собирался разразиться ливень.
В груди Жу Тана что-то с грохотом рухнуло, его сердце тянуло тело вниз, словно пытаясь спрятаться от дождя. Но укрыться было негде, это был лишь порыв сорваться на самое дно озера. Жу Тан понимал: он слишком часто видел это во взглядах многих мужчин — взгляд Шан Чжэхи был мрачным, жаждущим завладеть им.
— Брат.
Прошептал Жу Тан, но голос прозвучал слишком тихо; их слова звучали всё тише и тише, словно струйки дыма, словно вздохи, уплывая вверх туманной дымкой.
Шан Чжэхи всё ещё прикрывал его макушку, движения его руки замедлились, стали мягче, но взгляд отяжелел, сгустился. Он весь сделался невероятно тяжёлым, придавливая Жу Тана к постели. Желание тоже было тяжким, оно затопило ноги Жу Тана, поднялось до самого пупка, и они вместе канули в глубины озера.
Жар, удушье, со всех сторон вода. Ему нужно спасение, ему нужен воздух. Жу Тан обвился руками вокруг шеи Шан Чжэхи, закрыл глаза, спасаясь от воды, прижался к нему. Шан Чжэхи подался навстречу, позволяя их кончикам носов соприкоснуться, поцелуй висел на волоске. В этом падении Жу Тан искал чего-то, и Шан Чжэхи тоже искал.
Их носы соприкасались, легко касались друг друга, но губы никак не могли по-настоящему сойтись, словно круги на воде, расходящиеся до самого дна сердца. Жу Тан весь обмяк, растаял, он чувствовал, как близко эти губы, и не решался припасть к ним лишь из-за тоски, до чего же сильной была эта тоска.
Как же тосковал и Шан Чжэхи — о том, о чём мечтал во сне, о ярких, никогда не увядающих губах. Наклониться и поцеловать, словно розу, позволить ей распуститься на собственных губах.
Поцеловать же. Их губы едва не соприкоснулись, но лишь томно скользнули мимо — всего на секунду. Подобно каплям дождя, это принесло нежный зуд, от которого невозможно было стерпеть, который невозможно забыть до конца дней. Та секунда, всего лишь одна секунда. Его брат — в детстве ведь целовал столько раз, в пять лет, в восемь, в десять, поцелуй двух малышей. В их жилах текла одна и та же кровь, мужчина и мальчик, разделённые небом и землёй, пусть даже их связывали нити дождя.
Жу Тан внезапно открыл глаза, с досадой отпрянул и отвернулся, избегая этого поцелуя. Словно очнувшись от тяжёлого сна, он изо всех сил оттолкнул Шан Чжэхи и неуклюже скатился с кровати.
Это не был поцелуй, они так по-настоящему и не поцеловались. Шан Чжэхи приподнялся следом, глядя на него с точно таким же выражением человека, пробудившегося ото сна, словно собираясь удержать, но всё же не удержал, словно ещё не до конца пришёл в себя. Жу Тан запаниковал, у него дрожали руки. Он боялся настолько, что едва не лишился рассудка, и сам не понимал, что с ним творится.
Бессознательно схватив со столика стакан с водой, Жу Тан плеснул ею в лицо Шан Чжэхи.
Стакан выскользнул из ладони и с грохотом разбился посреди шума бури — громче, чем сам шум дождя. Неужели грянул гром, снова сверкнула молния? Иначе почему ему было так холодно, почему ему было так страшно?
Жу Тан замер столбом, глядя на него. Вода стекала по лицу Шан Чжэхи, но тот даже не пытался её вытереть. Шан Чжэхи молча всматривался в него, его хмельное опьянение тоже стекало вниз — с холодного лица прямо к одинокому, бьющемуся в груди сердцу. Жу Тан произнёс:
— Брат, ты пьян.
Шан Чжэхи действительно очнулся. Его взгляд постепенно прояснился, собираясь воедино, и он сказал:
— Прости.
Затем Шан Чжэхи добавил:
— Я принял тебя за женщину.
Жу Тан растерянно смотрел на него. Он ведь стоял на ногах, но чувствовал себя так, будто лежал на дне озера, позволяя воде поглотить себя. Он не мог подать голос, не мог позвать на помощь. Он тонул.
Шан Чжэхи стоял на берегу.
Шан Чжэхи сидел на берегу.
Жу Тан взмахнул рукой и влепил ему пощёчину.
Глава 17. Ожидание
От удара голову Шан Чжэхи откинуло в сторону.
На его лице не дрогнул ни один мускул; он не рассвирепел от удара Жу Тана, не показал удивления, а лишь молча стерпел. Обессиленный Жу Тан прислонился спиной к тумбе. Шан Чжэхи поднялся, чтобы поддержать его, но Жу Тан отпрянул от его руки. Шан Чжэхи окинул взглядом его лицо: кончики ушей и нос Жу Тана были алыми.
— Я соберу стекло, ты пока не двигайся.
Голос Шан Чжэхи всё ещё был хриплым, будто обожжённым огнём. Но он выпил столько алкоголя, голова кружилась — какие уж тут осколки собирать? Жу Тан сказал:
— Не двигайся.
Шан Чжэхи не послушался и всё равно шагнул вперёд. Жу Тан бросил:
— Не двигайся!
Шан Чжэхи посмотрел на него, и Жу Тан, наконец не выдержав, круто развернулся и ушёл.
Дверь захлопнулась с громким стуком. Только тогда Шан Чжэхи пришёл в себя, направился в ванной комнате к раковине и открутил кран. Он чувствовал себя не в своей тарелке, ему требовалось хоть какое-то потрясение, чтобы окончательно остыть. Умывшись, Шан Чжэхи уперся руками в умывальник и посмотрел на своё отражение в зеркале. Он сошёл с ума. Такой страшный кошмар — и к счастью, этого не произошло.
Он чуть не поцеловал Жу Тана.
Молодое и красивое лицо мужчины в зеркале было омыто водой, словно речной камень, обнажая свою прохладную резкость. Но кончики его ушей пылали подозрительным румянцем.
Шан Чжэхи опустил голову. Под этим углом были видны лишь брюки от костюма да пара коричневых тапочек — ведь для Жу Тана он даже выбрал белые. Он чувствовал, как бушующее внутри желание терзает его тело, перекатываясь по венам подобно звенящему речному потоку, и жаждет выхода. Всё из-за алкоголя. Он точно сошёл с ума.
С опущенной головой, всё ещё опираясь руками о раковину, Шан Чжэхи тяжело обрушил кулак на зеркало.
Поверхность пошла трещинами и вмиг разлетелась на мелкие кусочки. Он злился на самого себя: он не хотел подчиняться желаниям и тем более не хотел причинять боль Жу Тану. Он умел приносить боль лишь тем, кого любил.
Он и был главным несчастьем Жу Тана.
Подняв голову, Шан Чжэхи снова посмотрел в зеркало: расколотые осколки исказили его черчертания лица, брови и глаза тоже будто рассеклись. А на одном из относительно уцелевших фрагментов отражались его тонкие, безжалостные губы.
Словно поддавшись новому воспоминанию, Шан Чжэхи нерешительно — той самой рукой, что была в кольце — коснулся нижней губы, едва ощутимо проведя по ней. Мужчина в зеркале повторил его движение. Это не был поцелуй, но вкус был похож на него — вкус губ Жу Тана. Шан Чжэхи медленно опустил руку, позволяя крови из порезанного осколком пальца капать на умывальник.
Вскоре за дверью раздался стук. Сестрица Вэнь тихо спросила:
— Можно войти?
Шан Чжэхи подошёл и открыл дверь. Сестрица Вэнь пришла для уборки. Шан Чжэхи спросил:
— Где Сяо Тан?
Та ответила:
— Сидит внизу. Он велел тебе вернуться в спальню. Я попросила кухню сварить тебе отвар от похмелья, скоро принесу.
Шан Чжэхи наконец осознал: корень всего случившегося крылся в том, что он перепутал комнаты. Увидев кровь на его руке, сестрица Вэнь испуганно ахнула и произнесла:
— Спуститесь вниз, я перевяжу рану.
— Пустяки.
— Ох, и зачем же столько пить...
Подойдя к перилам второго этажа, Шан Чжэхи заглянул вниз. На диване сжавшись в маленький комочек сидел Жу Тан, обхватив себя руками и положив подбородок на колени.
Закончив собирать осколки, сестрица Вэнь вышла из комнаты и, заметив всё ещё стоящего на втором этаже Шан Чжэхи, отправилась вниз за аптечкой. Услышав шаги, Жу Тан встрепенулся, бросил на неё быстрый взгляд, а затем перевёл его на второй этаж. Встретившись с ним взглядом, Шан Чжэхи на миг замер, а потом отступил назад, отводя глаза.
Утром следующего дня Шан Чжэхи, безупречно одетый, подошёл к столику, поднял билет на Сон в летнюю ночь и швырнул его в ящик. Подумав секунду, он снова выдвинул ящик и спрятал билет под другими вещами. Как обычно спустившись к завтраку, он застал в столовой лишь сестрицу Вэнь. Окинув взглядом пустой стул, Шан Чжэхи отодвинул его и спросил:
— Ещё не встал?
— Сяо Тан поднялся спозаранку и уехал в школу.
Шан Чжэхи так и замер, не успев сесть. Сестрица Вэнь собиралась подать ему завтрак, но он бросил:
— Не нужно, я не буду.
Задвинув стул обратно, он издал неприятный скрипучий звук. Выйдя из дома, он зашагал по дорожке — сквозь лужайку, мимо фонтана, что было отчетливо видно сквозь стеклянное окно.
Поездка на работу показалась на редкость тоскливой, и Шан Чжэхи включил музыку. Плейлист, правда, принадлежал Жу Тану: за классической композицией следовала музыка из аниме. Послушав немного, Шан Чжэхи выключил её. Но стоило машине проехать ещё немного, как пустое сиденье пассажира рядом стало невыносимо давить на нервы, и он снова включил музыку.
На работу он прибыл раньше обычного. Секретарь, изумлённо ахнув, произнесла:
— Шан... директор Шан.
Шан Чжэхи бесстрастно бросил:
— Совещание.
Бросив взгляд на часы, секретарша поспешила выполнять распоряжение.
Шан Чжэхи не был консерватором и не зверствовал по отношению к подчиненным — всё же сказывались молодость и умение ладить с людьми. Но в делах он славился железной хваткой и суровостью, так что служить под его началом требовало немалой осторожности.
Когда Шан Чжэхи только пришёл в компанию, ходили слухи, будто он внебрачный сын председателя совета директоров — мол, только поэтому у него такая должность. Однако он блестяще провёл крупную сделку по зарубежному поглощению, чего от него не ожидал даже Шан Юнгуан, действительно сумев довести дело до конца. Другие шептались, что он пробился наверх благодаря своей девушке, пуская в ход всевозможные уловки. Его официальными избранницами неизменно становились избалованные наследницы из влиятельных семей, а о числе слухов о его интрижках и говорить не стоило: сегодня он обещает составить компанию молодой женщине-адвокату из престижного вуза, завтра везет играть в гольф дочь какого-нибудь министра. Юй Цзинчу прекрасно знала об этой его черте, а потому была вынуждена держать ухо востро.
До того как познакомиться с Шан Чжэхи, подруги говорили ей: «Подумаешь, мужик, разве у тебя когда-то был дефицит мужчин?» Встретившись же с Шан Чжэхи лично, подруга изменила мнение: «Ради такой внешности стоит пережить хотя бы один бурный роман». И добавила со многозначительной улыбкой: «А ради такой фигуры — тем более».
Дрянной мужчина не так уж страшен; но чертовски привлекательный, умеющий ухаживать, целеустремленный и несравненно красивый негодяй — это уже сущее наказание.
Юй Цзинчу думала про себя: Шан Чжэхи питает слабость лишь к одному определенному типу — благородное происхождение, яркая красота, к тому же непременно юный возраст и длинные волосы. Какой же это невыносимый мужчина, который даже не пытается скрывать свои предпочтения. Прежде она обожала красные платья и яркий макияж, но Шан Чжэхи предпочитал видеть её с абсолютно естественным лицом. В вопросах одежды и стиля у него проявлялся безобидный патриархальный шовинизм, он любил командовать ею, но Юй Цзинчу вовсе не злилась — ей нравилось чувствовать себя принадлежащей ему.
Её сердило лишь одно: когда он не отвечал вовремя на сообщения или снова отправлялся обедать с той женщиной-адвокатом.
К полудню секретарша в приемной хлопотала по делам, когда по селектору сообщили о прибытии госпожи Юй. Весь стол был завален бумагами, но Юй Цзинчу уже отворила дверь без стука. Шан Чжэхи даже не поднял головы, продолжая работать, а Юй Цзинчу принялась распаковывать обед, аккуратно расставляя коробочки на стеклянном журнальном столике вместе с палочками для еды.
Закончив с этим, она перевела взгляд на мужчину за письменным столом — тот по-прежнему был полностью погружен в дела. Не скрывая недовольства, она подошла ближе, обвила его шею сзади руками и проворковала:
— Брат, давай сначала пообедаем.
Шан Чжэхи замер. Юй Цзинчу называла его так только тогда, когда ластилась — это звучало удивительно сладко и мягко: брат. Она легонько чмокнула его в щеку и тут же испуганно вскрикнула, заметив на его руке повязку. Прежде обзор заслонял горшок с цветами на рабочем столе, и лишь теперь она это заметила.
http://bllate.org/book/29658/3608509
Готово:
