Щелк — и ремень безопасности застегнулся. Янь Оу по привычке протянул руки и мягко обнял Цзи Наньфэна. У него были и руки, и ноги, и с самообслуживанием всё было в полном порядке, но Цзи Наньфэн каждый раз наклонялся к нему и лично пристёгивал ремень исключительно ради этого объятия, которое неизменно следовало спустя несколько коротких секунд.
Теплого, нежного и неизменного объятия.
Цзи Наньфэн опустил голову и легко, будто касание крыла стрекозы, поцеловал Янь Оу в кончик носа. Янь Оу невольно с улыбкой сощурил глаза и, приподнявшись, ответил поцелуем в его щеку.
На этом обязательный ритуал их встречи завершался — ровно до того момента, как Цзи Наньфэн отстранялся и возвращался на водительское сиденье.
Они были вместе уже семь лет, и все эти семь лет страстно любили друг друга. В те времена, когда бесчисленные пары вокруг то сходились, то расставались и растеряли всю изначальную свежесть чувств, они неизменно оставались воплощением того, чему завидовали окружающие.
Янь Оу устроился в кожаном кресле — мягкая обивка принесла облегчение нывшей пояснице, а объятия и поцелуи с Цзи Наньфэном помогли нахлынувшей тоске ненадолго рассеяться.
— Разве ты сегодня не собирался на этюды, малыш? — спросил Цзи Наньфэн, ведя машину. — Почему ты даже камеру с собой не взял?
Янь Оу уже собирался проткнуть трубочкой стакан с молочным чаем, но этот вопрос заставил его замереть с полудвижения.
Он украдкой бросил на Цзи Наньфэна быстрый взгляд, а затем напустил на себя весёлый вид:
— На этот главный редактор потребовал снимать на телефон. Я никак не привыкну, пропровозился полдня и в итоге всё ударил.
Опасаясь новых расспросов, Янь Оу поспешно перевёл разговор на предстоящую художественную выставку.
Цзи Наньфэн сказал:
— Насчёт оформления площадки я бы хотел вернуться к обсуждению вечером. Сегодня у меня внезапно появилась одна идея…
Янь Оу в своё время решил стать независимым куратором исключительно ради Цзи Наньфэна. В первые после окончания университета годы он самостоятельно освоил множество вещей и обзавёлся огромным кругом знакомств, шаг за шагом выводя Цзи Наньфэна из тени на передний план.
Теперь, когда Цзи Наньфэн организовывал выставки, Янь Оу всегда помогал ему с дизайном альбомов и оформлением залов. Им обоим безумно нравился этот совместный процесс рождения искусства, и во всех смыслах они подходили друг другу просто идеально.
За окном зеленел исполненный жизни Чуньчунь, а в салоне звучал тихий, неторопливый голос Цзи Наньфэна. Настроение Янь Оу снова улучшилось, головная боль отступила, и казалось, во всём мире остались лишь озаренный солнцем весенний день да этот сияющий человек, сидящий прямо перед ним.
— Темой для этой выставки я выбрал дань уважения импрессионизму. А поскольку импрессионисты стремятся запечатлеть мгновенную игру света и тени, они — охотники за светом, творящие среди непрерывного водоворота перемен. Поэтому мне хочется задействовать в экспозиции меняющиеся источники света, чтобы передать эту концепцию, — Цзи Наньфэн на мгновение умолк. — Но…
Уловив паузу, которую Цзи Наньфэн оставил для него, Янь Оу тут же отозвался:
— Но когда ты писал картины, ты не думал о меняющемся освещении. Подобные перемены в выставочном зале напрямую повлияют на восприятие работ и даже могут затмить их своей яркостью — задумка потрясающая, но и риск огромный.
— Верно, — улыбнулся Цзи Наньфэн, словно восхищаясь их взаимопониманием. — Поэтому я и хочу услышать, нет ли у тебя идеи получше.
Картины Цзи Наньфэна раскупали на ура. Вместо того чтобы послушно и скучно заниматься саморекламой, его выставки за последние годы превратились в способ создать целостную атмосферу и донести собственные художественные идеалы, а сам выставочный зал постепенно стал частью его произведений.
Он был человеком, по-настоящему влюбленным в искусство.
К сожалению, в голове у Янь Оу сейчас царил полный кавардак, и придумать что-то толковое прямо сходу он не мог. Оставалось лишь выпросить у возлюбленного поход в шашлычную, а озарение оставить на потом.
Да и придёт ли оно вообще, это озарение? Янь Оу опустил взгляд.
Шашлычная располагалась на местном знаменитом ночном рынке. Когда они заняли столик, уже совсем стемнело.
Живое тепло человеческой жизни клубилось среди мигающих огней. Янь Оу невольно засмотрелся на Цзи Наньфэна в белой рубашке: в этой шумной и оживленной атмосфере тот выглядел несколько чужеродным элементом.
От него всегда исходила легкая отстраненность, словно он питался не земной пищей, а росой с небес. И именно эта черта заставляла Янь Оу так сильно любить вытаскивать его в самые простые переулки.
Это приносило ему огромное чувство гордости: все видели в Цзи Наньфэне лишь неприступную скульптуру, чистое искусство, и только для него этот Цзи Наньфэн был самым обычным возлюбленным, с которым можно есть шашлыки и пить пиво прямо на улице.
Он снова невольно улыбнулся, наблюдая, как Цзи Наньфэн с изящными манерами уплетает мясные шашлычки, превращая этот столик у дороги в мишленовский ресторан.
Жаль только, что аппетита у него сегодня не было совершенно. Он лишь допил купленный Цзи Наньфэном молочный чай, для вида надкусил пару шашлыков, протянутых ему к роту, а потом махнул рукой — мол, сдаюсь.
Цзи Наньфэн сразу почуял неладное, подался вперед и спросил:
— Больше не лезет?
Янь Оу улыбнулся:
— Молочным чаем наелся.
Цзи Наньфэн нахмурился:
— Малыш, у тебя случаем снова голова не болит? Или ты что-то от меня скрываешь? Я еще с самой встречи с тобой чувствую, что что-то не так.
Его слова попали в самую точку, и у Янь Оу перехватило горло.
Разум подсказывал, что сейчас — идеальный момент во всем признаться, но едва слова слетали с губ, как они превращались в жалобное бурчание:
— Я же сказал, что просто немного устал…
С этими словами Янь Оу, словно доказывая, что с ним всё в порядке, схватил со стола оставшиеся шашлычки и мрачно принялся их жевать.
— Не хочешь — не ешь, — Цзи Наньфэн поспешно перехватил его руку. — Могу завернуть с собой, съешь потом в качестве ночного перекуса.
Не успел он договорить, как Янь Оу уже расправился с последней шпажкой и показал самому себе большой палец:
— Никогда не говори мужчинам, что они на что-то не способны.
Цзи Наньфэн с беспомощной улыбкой понял, что спорить с ним бесполезно, и больше не стал допытываться.
А Янь Оу, которому удалось отстоять свои позиции и успешно отвести подозрения, стоял рядом, украдкой разглядывал Цзи Наньфэна, и в его сердце снова поднималась горькая волна.
Как и ожидалось, он был прав: чем дальше тянешь, тем сложнее найти подходящий момент для признания.
На обратном пути он молча устроился на пассажирском сиденье и, не произнося ни слова, просто тихо смотрел на Цзи Наньфэна.
Мягкий, похожий на бархат свет уличных фонарей падал в салон. Шея Цзи Наньфэна казалась выточенной из белого мрамора — безупречно изящная, идеальных пропорций.
Даже микеланджелового Давида можно было сравнить разве что с ним.
http://bllate.org/book/29918/3642299
Готово:
