Данчжу застёгивал пуговицы, собираясь найти для Гунга Цзяяна место в этой тесной комнатке. Он принёс на ковёр мягкую подушку, налил чашку тёплого чаю и сказал:
— Молодой господин, отдохните.
— Как твоя рана?
— Гораздо лучше, скоро совсем заживёт.
— Вот и хорошо, — Гунга Цзяян опустился на колени и продолжил: — Ты принял удар за меня. Если бы я время от времени не справлялся о твоем самочувствии, люди под моим началом вряд ли стали бы мне доверять и захотели бы хранить мне верность. Ты должен понимать, что весь этот отдых и уход — ты всё это заслужил.
Данчжу опустился на колени напротив Гунга Цзяяна и ответил:
— Молодой господин, я понимаю.
— Рана всё ещё болит? Когда мы вернемся, тебя осмотрит лекарь получше.
— Больше не болит, молодой господин. Мы возвращаемся?
В изумлении Данчжу промелькнула радость, и это озадачило Гунга Цзяяна. Он спросил:
— Ты так хочешь вернуться?
— Хочу вернуться, хочу... к Ама.
— Ещё десяток с небольшим дней — и вернемся.
Данчжу с нетерпением ждал встречи с Нобо, однако это ожидание было уже куда сложнее прежнего. Ему предстояло прояснить их отношения и, что ещё важнее, вымолить прощение. Он чувствовал себя растерянным: за последние полтора десятка дней мысли о Нобо посещали его всё реже, а желание увидеть Гунга Цзяяна — всё чаще.
Данчжу достал из-под подушки носовой платок. Тот самый платок, что прежде благоухал, теперь пропитался запахом пепла от сухой травы, которым пахло от служанок. Данчжу опустился на колени рядом с Гунга Цзяяном и произнес:
— Молодой господин, возвращаю вам. Я его выстирал.
— Не нужно, оставь себе, пользуйся.
Данчжу поднял голову. Взглянув в глаза Гунга Цзяяну, он подумал, что сегодня на нём надета повязка и верхняя одежда, а значит, выглядит он наверняка куда пристойнее, чем в предыдущие дни. Данчжу не понимал: человек перед ним был возвышенным, холодным словно лед молодым господином, суровым командиром, безжалостным палачом... Данчжу не понимал, почему в его собственном сердце этот человек стал таким прекрасным.
— Молодой господин, тогда в следующий раз, если попадётся хорошая ткань, я соью вам новую.
Сказав это, Данчжу вдруг почувствовал себя донельзя смущённым и неуютно. Он поднялся на ноги и отправился в соседнюю комнату к Байма, чтобы та дала ему немного сладостей для Гунга Цзяяна.
Байма коснулась лба Данчжу и озабоченно спросила:
— Почему у тебя такие красные щеки? Тебе нездоровится?
— Нет, нет, молодой господин там, я пойду обратно.
— Может... позовешь его отдохнуть в гостиную? Там уже разогнали огонь, а в этой маленькой спальне, боюсь, ему неуютно.
Беспокойство Байма разделял и Данчжу, но когда она вошла в комнату и увидела лицо и весь облик Гунга Цзяяна, у неё пропала всякая решимость уговаривать его уйти. Ей оставалось лишь принести ему сладости с сушеными фруктами и подбросить дров в печь, чтобы в комнате стало теплее.
— Прошу прощения, молодой господин, вам у нас тесно, — сказала она. — Место-то хорошее, да мы живем — и от всего дома пашет дровами.
— Байма, не бойся, я просто посижу.
— Ах да, молодой господин, ваш платок я выстирала...
— Он мне больше не нужен. Я подарил его Данчжу.
— Молодой господин, но ведь это платок вашей бабушки!
— Ничего страшного.
Гунга Цзяян сделал глоток чаю, а пораженная Байма тем временем перевела взгляд на еще более ошеломленного Данчжу. Юноша сжимал в руках аккуратно сложенный платок, совершенно не зная, что сказать и как себя вести.
Приняв носовой платок Гунга Цзяяна, Данчжу словно получил некий недвусмысленный знак, связавший их неразрывной нитью.
В основе этой связи должна была лежать по меньшей мере верность, однако сердце Данчжу было до отказа заполнено тайнами. Большой отряд воинов и слуг выступил в путь ясным ранним утром. Данчжу и Байма ехали верхом на одной лошади, а Гунбу охранял Гунга Цзяяна по обе стороны.
Зимнее солнце медленно поднималось над краем гор, выглядывая из-за вершин на фоне бледного неба, где ещё не до конца погасли утренние звезды и луна.
Они возвращались в крепость, чтобы провести там долгую зиму. Данчжу думал, что в следующий раз им доведётся выехать из дома разве что после весеннего сева.
Конь Гунга Цзяяна шел впереди. Данчжу неотрывно смотрел на его широкую спину: прямая осанка, горделивая выправка — о таком желанном женихи мечтали многие девушки.
Байма обняла Данчжу за талию и шепнула на ухо:
— Данчжу, посмотри на Гунбу. С этим мечом у пояса он похож на воина, готового броситься в самую гущу боя.
Пронизывающий ветер раскрасил щеки девушки в ярко-красный цвет.
— А мне кажется, что молодой господин куда величественнее Гунбу, — ответил Данчжу.
— Но мне больше нравится Гунбу.
Байма не смела говорить громко. Поскольку она по-прежнему оставалась наложницей из шатра Гунга Цзяяна, между ними не было любви — они лишь предавались плотским утехам, воспринимая это как обычное дело, не требующее романтических чувств. Байма была молода, но уже знала пару житейских историй о мирской суете — например, о том, как чья-то служанка тайком встречается с чьим-то стражником.
Она спросила Данчжу:
— Ты всё ещё девственник?
— Что... что ты сказала?
— Данчжу, у тебя когда-нибудь была женщина?
— Нет.
Данчжу не лгал: у него действительно не было женщин. Зато у него был мужчина. В один из летних вечеров в роще у озера они с Нобо... Он испытывал трепет, застенчивость и потерял голову от страсти.
— Тебе пора взрослеть, — произнесла Байма. — Через несколько дней я попрошу кого-нибудь из знакомых составить тебе компанию. Какой тип тебе нравится?
— Байма, думаю, мне это не нужно. Единственное, что я должен сейчас делать — это хорошо заботиться о молодом господине.
Данчжу снова погрузился в тоску. Им с Нобо уже не вернуть то, что было в прошлом; он даже представить не смел, как посмотрит ему в глаза после возвращения в крепость. Он не смел вспоминать его улыбку и мысленно касаться его тепла.
Какое-то время Данчжу испытывал такое жгучее чувство вины, что был готов покончить с собой. Затем он снова перевёл взгляд на спину Гунга Цзяяна. Тот был с длинными волосами, собранными в прическу, в новеньком халате на лисьем меху, в сапогах из воловьей кожи. Он казался рыцарем со старинной картины, баловнем судьбы. Он не был мягким или доступным, но от этого казался лишь безупречнее и ослепительнее.
Данчжу хлопнул себя ладонью по щекам, заставляя себя прийти в себя.
Шедшая позади девушка затянула протяжную песню, и сухая трава на склонах холмов заволновалась, словно пшеничные, белые и серые волны.
http://bllate.org/book/29920/3642567
Готово:
