Инь Хуайань проводил взглядом удаляющуюся фигуру и не знал, действительно ли тот собирается кого-то позвать. Впрочем, этот человек не забрал с собой жаровню, так что Инь Хуайань просто завернулся в одеяло, прислонился к перилам и принялся смотреть сквозь щель.
Он увидел, как тот снял с запястья кожаный напульсник. Внутри оказалась крошечная прослойка, из которой Янь Ванчуань извлек спрятанные иглу и нить. Инь Хуайань чуть не высунул голову в промежуток между деревянными прутьями и от удивления замер, разглядывая то, что тот вытащил. Это еще зачем? В тюрьмах этой эпохи что, еще и шитьем занимаются за неимением швейных машинок?
Вслед за этим он увидел, что мужчина принялся расстегивать одежду. Порвалась? Не успел он додумать эту мысль, как верхняя одежда соскользнула до половины, обнажив торцы. По правде говоря, Инь Хуайань еще никогда не видел у кого-либо столь плавных и красивых линий тела: это были не бугристые холмы мускулов современных тренажерных залов — в тусклом свете единственной масляной лампы его фигура казалась идеальной статуей. И хотя тело выглядело сухим и поджарым, невозможно было не заметить заключенную в этих тугих линиях мощь.
Но как бы хороша ни была фигура, глядя на него, Инь Хуайань все равно ежился от холода. Зная, что это неуместно, он все же не удержался и подал голос:
— У тебя одежда порвалась? Ночью ужасно холодно, может, не будешь зашивать?
Услышав это, Янь Ванчуань чуть заметно скривил бледные губы. Из складок одежды он выужил маленький бумажный пакетик и положил его на стол, после чего сбросил оставшуюся одежду. Только теперь Инь Хуайань заметил, что его торс обмотан марлей. Ранен? Он еще сильнее вытянул шею.
Янь Ванчуань развязал бинты, а глаза Инь Хуайаня при свете огня прилипли к его телу. Когда он увидел рану на ребре, у него перехватило дыхание: область вокруг ребра сильно опухла, сквозь нее проступали стежки ниток, однако казалось, будто швы были безжалостно чем-то сорваны, и теперь всё это представляло собой сплошное кровавое месиво.
Янь Ванчуань прямо из горлышка плеснул на рану вино, которое попросил принести ранее. Алкоголь смыл запекшуюся кровь. Он скакал верхом без сна и отдыха, и швы на недавно затянувшейся ране разошлись. От увиденного у Инь Хуайаня мгновенно онемела кожа на голове, а пальцы судорожно впились в деревянные перила.
Сидящий напротив человек снял с масляной лампы колпак, подержал над огнем только что извлеченную иглу, подцепил ею разошедшиеся нитки и принялся миллиметр за миллиметром вытягивать их из плоти.
В этой тюрьме не было обезболивающего, и пронзительную боль оставалось лишь терпеть стиснув зубы. Кроме побледневшего лица и выступивших на лбу капелек холодного пота, он не издал ни звука, даже не застонал. От этой картины у Инь Хуайаня волосы на теле встали дыбом.
Глава 4
Янь Ванчуань заново промыл рану, достал из бумажного пакетика новую нить и принялся сам зашивать себя. При каждом движении, когда он затягивал нить, у Инь Хуайаня перехватывало дыхание. Лишь когда тот наконец остановился, парень заметил, что его собственная спина, только что дрожавшая от холода, теперь покрылась испариной.
Напоследок Янь Ванчуань присыпал рану порошком и кое-как замотал ее еще сносно сохранившейся чистой марлей. Окровавленная игла упала на стол, его кончики пальцев мелко дрожали, а сам он выглядел так, будто только что вынырнул из воды — весь в холодном поту, обессиленно прислонившись спиной к ледяной кирпичной стене.
Инь Хуайань, наблюдавший за всем от начала до конца, крепко сжал губы. Если бы он не видел это своими глазами, ни за что бы не поверил, что человек способен на такую выносливость. Обращаться с ранами столь варварским способом и не издать при этом ни звука! Заметив холодный пот на висках мужчины, он не удержался и снова заговорил:
— Пересаживайся сюда, стена очень холодная. У тебя же… у тебя же раны, если еще и простудишься, дело примет серьезный оборот.
Янь Ванчуань перевел на него взгляд, его голос был совершенно лишен тепла:
— Что ты только что видел?
От этого тона Инь Хуайань невольно вздрогнул. Внезапно вспомнив, что этот человек обладает незаурядным положением, а раз в тюрьме к нему относятся так хорошо, но раны он обрабатывает сам — значит, вероятно, не хочет, чтобы кто-то знал о его увечьях. Стоило в голове промелькнуть слову убийство, как его мышцы судорожно напряглись:
— Ничего не видел.
Услышав это, Янь Ванчуань тронул лишенные краски губы, и его глубокие темные глаза внезапно встретились с глазами Инь Хуайаня. Его голос звучал хрипло, с едва уловимой усталостью:
— Тебя зовут Инь Хуайань, ты внук генерала Вэйюаня, ученик главы Училища Холи Цю Чжэнхэ. Училище Холи подчиняется напрямую Вашему Величеству и занимается разработкой и отливкой боевого оружия для войск Великого Лян.
Инь Хуайань сообразил, что этот человек отвечает на его прежние вопросы. Судя по всему, дело обстояло примерно так, как он и предполагал: прежний владелец тела тоже занимался созданием оружия, так что по части профессии они были коллегами:
— А за что тогда меня бросили сюда?
Прислонившийся к стене мужчина приподнял веки. Парень с пучком соломы на голове смотрел на него с жадным ожиданием. Вспомнив слова посланца, отправленного Цю Чжэнхэ, он в упор глянул на собеседника:
— В следующем месяце — день рождения Вашего Величества. Заместитель главы управления Училища Холи Лу Юньшэн велел тебе преподнести в дар Огненного Коршуна, покрытого цветным шелком, чтобы поздравить государя. Ты отказался, и тогда Лу Юньшэн обвинил тебя в неуважении, приказав Суду Дали взять тебя под стражу.
Инь Хуайань мгновенно ухватился за нить. Он — ученик главы училища, а за решетку его упек заместитель главы. Значит, в Училище Холи идет борьба за власть, и он — жертва противостояния первого и второго лиц? И что еще за Огненный Коршун? Почему прежний хозяин тела отказался его отдавать?
Каждая эмоция на его лице не укрылась от глаз собеседника. Тот прекрасно понимал всю подоплеку распрей внутри Училища Холи, а вспомнив про стоящую за Лу Юньшэном Армию Сицзин, слегка помрачнел взглядом, но в итоге промолчал.
Большая часть оружия Училища Холи в первую очередь отправлялась на Северные Границы, и Янь Ванчуань быллылы наслышан об этом Огненном Коршуне. Говорили, что это диковинная летающая птица, созданная с помощью хитрых механизмов: она могла передавать послания и даже нести порох. Звучало невероятно. Он всегда думал, что эта штука создана руками Цю Чжэнхэ, но никак не ожидал, что ее смастерил этот сопляк, сидящий перед ним.
— Ты даже забыл, что такое Огненный Коршун?
Потеря памяти — ладно еще, если забыл людей, но неужели можно забыть то, что создал собственными руками?
Этот вопрос разом перекрыл Инь Хуайаню все пути к отступлению. Огненный Коршун? Да откуда ему знать, что за птицу смастерил прежний владелец? Воздушный змей? Не самолет же, в конце концов!
Он посмотрел на допытывающегося человека, лихорадочно соображая. Тот утверждал, что он ванъе, но судя по военной выправке, скорее всего, был полководцем, ведущим войны. Прежний хозяин тела мастерил оружие, и если он сейчас заявит, что ничего не помнит и всё позабыл, то от него для этого человека не будет никакой пользы. А спасать станут только того, кто приносит пользу.
Он демонстративно настороженно посмотрел на Янь Ванчуаня:
— То, что я создал своими руками, я, естественно, помню. Просто из-за удара головой многое позабыл, а военные секреты нельзя разглашать кому попало.
Собеседник, к его удивлению, не стал допытываться дальше. Казалось, он смертельно устал: прислонившись к стене, он закрыл глаза.
Тем временем при дворе из-за войны на Южных Границах арест Янь Юньчжоу висел в воздухе подобно натянутой тетиве луна.
Петиции с просьбой о помиловании Князя Янь заполнили весь Внутренний кабинет. Первый министр Внутреннего кабинета Цзоу Линьшэн знал, что во времена предыдущего императора Лю Шичэн и покойный Князь Янь находились в натянутых отношениях, но, взвесив текущую политическую обстановку, всё же заговорил:
— Первый министр, хотя Князь Янь и вернулся в столицу без разрешения, что идет вразрез с правилами, сейчас на Южных Границах не утихает война, а авторитет Князя Янь в армии чрезвычайно высок. Если вот так просто заточить его в Суд Дали, военные при дворе неизменно затаят обиду.
Выслушав его, Лю Шичэн понял, что тот упоминает лишь самовольное возвращение в столицу и напрочь обходит стороной обвинения против Янь Юньчжоу: министр явно пытался замять дело.
Лицо Лю Шичэна оставалось мрачным, он хранил молчание, но когда все разошлись, бросил:
— С Янь Юньчжоу в столицу вернулись лишь те восемь عشر всадников? Где они сейчас?
— Так точно, всего восемьдесят Чернолатных стражей, сейчас они вместе с конями находятся в Лагере Бэйцзяо.
— Распорядись установить тайное наблюдение за военными чинами в столице, которые ранее служили на Северных Границах. При малейших признаках смуты — немедленно докладывать.
Военные при дворе же сохраняли странное, гробовое молчание. Даже Ян Дабяо, который из-за долгих лет службы под началом Янь Юньчжоу и недавнего перевода в столицу суетился так, что готов был протереть дыру в полу гостиной, всё же послушался записки и тихо сидел в своем особняке, не смея высовываться.
Наступила ночь. Завернувшись в одеяло и прижавшись к жаровне, Инь Хуайань страдал от голода и холода. В голове роился ворох мыслей, уснуть не получалось никак. Происхождение прежнего владельца тела оказалось куда сложнее, чем он предполагал, а это так называемое обвинение в тягчайшем неуважении явно было намеренно состряпано заместителем главы управления. Какова же цель? Неужели только ради того, чтобы сцепиться с учителем прежнего хозяина и померяться силами?
Нет, невозможно. Будь дело только в этом, в тюрьме никто не стал бы выбивать из него чертежи огнестрельного оружия. Значит, тот, кто подстроил эту ловушку, преследовал вовсе не цель поскандалить — он упрятал его в застенок, чтобы выпытать чертежи! Видимо, заговорщик никак не ожидал, что прежний владелец окажется настолько упрямым и предпочтет разбить голову о колонну, но не проронить ни слова.
Раз уж заместитель главы Училища Холи так старательно пытался заполучить у прежнего хозяина чертежи оружия, значит, тот занимал в училище далеко не последнее место, обладал талантом и владел ключевыми разработками — был ценным кадром, потерять которого не пожелал бы ни один начальник.
Прежний хозяин один раз уже ударился головой, а он по воле случая повторил его судьбу. Похоже, теперь заказчики оставят попытки пытать его, вот только неизвестно, когда они соизволят выпустить его на свободу.
Эх, всё снова свелось к тому же.
Инь Хуайань был морально истощен, но, переборов накатившую волну сонливости, решил закрыть глаза и подремать — может, во сне станет не так холодно. Едва он задремал, как до него донеслись едва слышные звуки снаружи: шуршание и возня. В памяти мгновенно всплыли то и дело снонувшие здесь крысы, и он испуганно распахнул глаза.
Масляная лампа в соседней камере уже погасла, теперь сквозь решетку пробивался лишь слабый лунный свет. На фоне этого шума он заметил, как нечто промелькнуло у высокого оконного проема, после чего в соседней камере зажегся огонек.
Прищурившись, он краем глаза увидел, как тот человек поднялся с постели. Догадавшись, что снаружи принесли какие-то новости, он не смел знать лишнего и, укрывшись под одеялом у остывающей жаровни, притворился спящим.
Янь Ванчуань при свете лампы развернул записку.
Южные границы докладывают: «Иноземцы обстреляли полуостров из пушек, десятого ноября захвачен Залив Фулейгая. Военный флот Южных Границ не выдержал натиска и отступил к Чунчжоу».
Записка в огне превратилась в пепел. Мерцающий свет свечи отразился на помрачневшем, словно тушь, лице Янь Ванчуаня. Какой бы страшной ни была артиллерия иноземцев, у Южных Границ имелся целый флот, а вдоль берегов возвышались мощные сторожевые башни — они ни за что не должны были сдаться так быстро. Императорский указ о мирных переговорах еще даже не был отправлен, а Залив Фулейгая уже пал?
http://bllate.org/book/30281/3692141
Готово:
