Этой весной Лу Чэню исполнилось девятнадцать, а Хэ Пинъаю — пятнадцать.
Наконец их пути пересеклись.
Шел девятый день девятого лунного месяца — праздник Двойной девятки: любовались хризантемами, вплетали в волосы кизиловые веточки, а вино пили в лучах заходящего солнца.
На улицах и в переулках Столицы Цзинчэн толпился народ, кругом царило оживленное мирское благополучие. В харчевнях трактирные запевалы с подносами полными чая и вина сновали между круглыми столами, словно исполняя танец хусюань. Передыхающие путники хвастались и болтали без умолку, наперебой пересказывая всякие диковинные истории. В заведениях классом повыше, вроде винного дома Сунь Яна, в основном собирались литераторы и ученые мужи. То был год императорских экзаменов, и таланты со всей страны съезжались в Столицу Цзинчэн в надежде одержать верх на весенней экзаменационной сессии. Объявление имен перед императорским дворцом и украшенные цветами головные уборы сулили триумфальный успех, от которого кружилась голова. В ту пору они могли до хрипоты спорить, цитируя классиков, из-за одной строчки Ли Бая или стихотворения Су Ши. А густо исписанные витиеватым почерком стены питейных заведений пестрели строками, оставленными поэтами именно в эту пору. Ну, в общем, не так, как в наши дни: в древности ведь было очень модно оставлять надписи где попало на стенах. Любая стена таверны, постоялого двора или храма обязательно служила местом обмена стихами для ученых мужей... Ай, да в общем всё примерно так же, как мы сейчас выкладываем посты в соцсетях. Чтобы заводить друзей или хвастаться — как говорил Ли Бай: Вижу пред собой красоты, да выразить не могу, а Трое Цяо уже оставили здесь свои стихи.
Эх, заболтался я что-то.
Короче говоря, в разгар этого всеобщего веселья наш главный герой, товарищ Лу Чэнь, с мрачным видом сопровождал великую наложницу, проталкиваясь верхом на коне сквозь пестрящую толпу зевак.
Вообще-то карета должна быть быстрым средством передвижения, но при условии массовых гуляний ее скорость уступала старичку, который тащил на плече вязаку леденцов на палочке и попутно зазывал покупателей. Например, этот дед уже в третий раз спрашивал Лу Чэня: «Молодой человек, не желаешь леденец?»
Лу Чэню жутко хотелось вытащить сестричку Се из кареты и заставить идти пешком, но эта особа — крутая, заносчивая и властная королева — предпочла бы застрять в пробке, чем унизиться до толкотни с простыми прохожими.
На полпути еще и дождь закапал, к счастью, мелкий, щекотно скользящий по щекам. Небесная влага вперемешку со свежим ветерком сорвала с ветвей несколько лепестков.
Хоть дело и происходило в Столице Цзинчэн, и молодые люди виделись впервые, автор все же невольно затягивает песню: Прекрасны пейзажи Цзяннаня в пору, когда опадают цветы, и вновь мы встречаем друг друга.
Настроение было именно таким.
Наконец они добрались до Моста Чжуцюэ. Лу Чэнь заметил, что посреди арочного моста остановилась телега с праздничными фонарями. Карета Ее Величества — нет, карета благородной наложницы Се и без того отличалась увеличенной длиной и шириной, а с этой телегой, вставшей прямо посередине, проехать стало вовсе невозможно.
Терпение Лу Чэня было почти полностью исчерпано наглецами, норовившими вклиниться и подрезать их на протяжении всего пути. Оставалось лишь с крохами былого самообладания подъехать верхом к торговцу и заговорить с ним:
— Не мог бы ты освободить дорогу? Нам не проехать.
— Освободить дорогу? — уперев руки в боки, переспросил старик, задрал подбородок и ткнул в его сторону пальцем: — И без того народу видимо-невидимо, кто вообще разрешил вам выезжать на улицу в такой огромной карете?
Лу Чэнь уточнил:
— Не уступишь?
Старик заносчиво заявил:
— Я, старик Чэнь, продаю фонари на Мосту Чжуцюэ уже двадцать лет, и еще никому не уступал дорогу!
Что ж, последние остатки терпения Лу Чэня испарились.
Он размышлял целых три секунды, а затем вытянул длинный клинок.
Белая вспышка полоснула воздух.
Меч вернулся в ножны, а телега лишь спустя мгновение осознала произошедшее и с треском развалилась пополам. Фанарики рассыпались по земле, красиво опадая словно небесные цветы, разбрасываемые небожительницами.
Все прохожие превратились в соляные столпы.
Даже силач, разбивающий камни на груди у входа в Храм Дасянго, не шел ни в какое сравнение с безумной свирепостью этого удара Лу Чэня.
В конце концов, телега была высотой в два с половиной метра.
Лу Чэнь повернул голову, сделал знак кучеру и бросил:
— Едем.
И тогда жители всей Столицы Цзинчэн молча уступили ему дорогу...
В тот самый миг, когда Лу Чэнь осадил коня и оглянулся, он внезапно почувствовал резкий сжатие в пояснице.
Он резко огляделся — вокруг ни души.
Затем неведомая сила в пояснице внезапно возросла, швырнув его высоко в воздух.
Лу Чэнь тяжело рухнул на землю, и в глазах у него заискрилось от головокружения.
Придя в себя, он с трудом оперся руками о землю, пытаясь подняться.
Подняв взгляд, он сперва увидел лодыжки незнакомца.
Штанины были закатаны в два подворота, обнажая белые щиколотки; он стоял босиком на деревянных сабо на двух зубцах, которые обычно носили в дождливую погоду. Выше виднелось одеяние с круглым воротом цвета слоновой кости, небрежно стянутое на талии белым поясом, на плече покоилась белая бумажная зонтичная трость, а пара раскосых глаз настороженно и лукаво вглядывалась в него.
Но когда Лу Чэнь встретился взглядом с этими глазами, те вдруг изогнулись в улыбке. Он прыснул со смеху, озарив всё вокруг сиянием алых губ и белых зубов, ослепительно и невыразимо прекрасно.
В тот момент все на мосту были напуганы ударом Лу Чэня и разбежались.
Поэтому на Мосту Чжуцюэ остались лишь Лу Чэнь, Пинъань да усыпанная фонарями земля.
Хотя нет, еще та лошадь.
Лу Чэнь смотрел на Пинъаня — совсем маленького, белоснежного, легко и беззаботно улыбающегося.
Вылитый журавлик, случайно забредший в мир людей.
Лу Чэнь нахмурился, поднялся и отряхнул одежду. Не обращая внимания на всё еще хихикающего Пинъаня, он направился прямо к карете благородной наложницы Се и произнес:
— Ваше Величество, поезжайте во дворец первой, я останусь уладить это дело.
— Так Лу Чэню не пришлось ехать во дворец. Даже сталкиваясь с внезапными трудностями, он продолжал действовать по собственному плану.
А теперь давайте взглянем на происходящее глазами Пинъаня.
В душе Пинъань был на стороне старого торговца. Ведь виноват изначально тот человек в черном! В такой праздник все выходят на улицы пешком, толпятся, а он разъезжает на огромной карете, да еще и красуется. Мало того, что прикатил на такой махине, так еще и потребовал, чтобы старик уступил дорогу, да вдобавок вел себя нагло, восседая на рослом коне — неужто нельзя было слезть и по-человечески договориться! Но и это ладно: стоило им не сойтись в двух словах, как он взял и разрубил чуйную лавочку соседа! Разве легко дается мелкая торговля?
И вот прохожие, которые только что вместе с Пинъанем сочувствовали старику, после этого удара напрочь оробели и принялись послушно расступаться перед мужчиной в черном.
Злодею достается награда — что это вообще за безобразие! Пинъань окончательно взъярился и решил вмешаться, чтобы восстановить справедливость!
Пинъань ведь тоже спустился с Горы Моцзы, и перед уходом старший сотоварищ Се Цзыюй дал ему с собой магическое приспособление для самообороны по имени «Четыре ляна сдвигают тысячу цзиней», представляющее собой пучок тончайших паутинных нитей, соединенных с медным колокольчиком. Похоже оно было на обычное йо-йо. При броске нить легка как пушинка, но когда колокольчик возвращается назад, он обретает вес в тысячу цзиней.
Пинъань метнул колокольчик: невидимая невооруженным глазом паутинная нить обвилась вокруг талии Лу Чэня, и обратная тяга швырнула того в небеса. Вот только на обратном пути Пинъань не поймал колокольчик — вместо того чтобы связать Лу Чэня, скрытое оружие бултыхнулось в реку. Пинъань вздохнул пару секунд и решил смастерить новое дома, ведь он всё-таки мастер механических штуковин.
Но стоило ему сгоряча поверженный негодяй рухнуть на землю, как Пинъаня охватил страх. Он и не помышлял, что мощь «Четырех лянов» окажется столь велика и падение получится столь жестоким.
К тому же при нем больше не осталось тайного оружия, а этот человек в черном только что разрубил телегу одним ударом...
Завидев, как мужчина в черном медленно поднимается с земли — от него буквально исходила мощная аура, а за спиной словно клубился черный дым, — Пинъань затрясся от ужаса. Быть разрубленным пополам — шутки ли!
В этот самый момент Лу Чэнь поднял голову, и их взгляды встретились впервые.
И тогда Пинъань громко прыснул.
В тот момент в глазах Пинъаня Лу Чэнь выглядел так: всё лицо в грязи, во рту земля. Мало того, что приложился носом о мостовую и грохнулся страшнейшим образом, так он еще умудрялся с невозмутимым видом поднимать голову и холодно зыркать на обидчика.
И потому Пинъань рассмеялся совсем не вовремя — как бы ни было страшно, удержаться не получалось...
Проводив взглядом карету благородной наложницы Се, Лу Чэнь принялся воспитывать хулигана.
Мгновенно переместившись, он вцепился в горло Хэ Пинъаня. Тонкая шейка, которую Лу Чэнь мог охватить одной рукой; указательный палец лег на пульсирующую артерию — стоило чуть сильнее надавить, и Пинъань испустил бы дух.
Пинъань широко раскрыл глаза, ресницы затрепетали, а пискнуть он не смел.
Лу Чэнь протянул другую руку, сжал тонкое запястье Пинъаня и долго проверял пульс. Нахмурившись, он холодно бросил:
— Ты не владеешь боевыми искусствами?
— ...Угу, — тихо кивнул Пинъань.
— Тогда кто тебя подослал?
Леденящий голос вонзился в уши Пинъаня.
— Ни... никто.
— Что за скрытое оружие? Какое?
Вспомнив клятву, данную наставнику, Пинъань закусил губу:
— ...Не скажу.
— Не говоришь?
Хватка на горле стала еще на три части тяжелее.
Пинъань сжал зубы и хранил молчание.
Тогда усилие возросло еще на пять частей.
Лу Чэнь упер большой палец в кадык юноши и внезапно безжалостно надавил.
— Кхм!
Прежде миловидное лицо постепенно исказилось, в глазах помутилось.
Лу Чэнь знал: стоит приложить еще хоть капельку силы, и мальчишка в его руке испустит дух прямо здесь, посреди улицы.
И он разжал пальцы. В конце концов, убийство посреди улицы сулило слишком много хлопот.
Хэ Пинъань судорожно задыхал ртом, его хрупкая грудь вздымалась и опадала. Подняв голову, он уставился на Лу Чэня остекленевшими раскосыми глазами, а в уголках от обиды заблестели слезы.
Разве можно вот так, не разобравшись толком, чуть не лишить человека жизни?
Но на этом всё не закончилось: Лу Чэнь завел ему руки за спину и принялся обыскивать. Скрытое оружие давно утонуло в реке, где же Лу Чэню его найти? В итоге он обнаружил лишь с десяток маленьких ножичков для резьбы, которые Хэ Пинъань носил с собой каждый день.
Глядя на эту горстку разнообразных лезвий, Лу Чэнь лишь сильнее убедился в том, что этот сопляк крайне подозрителен.
Он собрался продолжить допрос.
Старик-продавец фонарей больше не мог на это смотреть и решил с палкой в руках броситься на помощь Пинъаню.
В конце концов, дед был человеком с горячей кровью.
Однако не успел он приблизиться, как Лу Чэнь отбросил его ударом ноги.
Пинъань воспользовался моментом и поспешил на выручку деду.
Так старик и подросток, взявшись за руки и встав плечом к плечу, в мгновение ока превратились в команду союзников. Они вместе свирепо уставились на Лу Чэня.
Прохожие остановились поглазеть на представление, шептались за спиной и осуждающе бросали фразы вроде: нравы падают, раз средь бела дня обижают старика и ребенка.
Прикинув, что из-за поднятого шума может нагрянуть стража, Лу Чэнь решил не усугублять. Он конфисковал маленькие ножики Пинъаня, взял коня под уздцы и собрался уходить.
Вдруг он почувствовал, как одежда натянулась. Оглянувшись, Лу Чэнь увидел, что маленький паренек держит его за полы одеяния.
— Т-т-ты... Не смей уходить!
Слезы еще не высохли, рука, вцепившаяся в чужую ткань, дрожала, но Пинъань все так же упрямо сверлил Лу Чэня взглядом.
— С какой стати? — нахмурился Лу Чэнь.
— Ты... Ты должен возместить ущерб, прежде чем уходить! — Пинъань указал на раскиданные по земле фонари. — И-и вообще, верни мои ножики!
Дрожащим голосом выкрикивал Пинъань, едва ли не писаясь от страха, но по-прежнему яростно глядел на Лу Чэня раскосыми глазами, упрямо не отступая ни на шаг.
Лу Чэнь прищурился и холодно посмотрел на него.
Старик бережно придержал Пинъаня за руку и тихо прошептал:
— Полно тебе...
— Ни за что!
Уж такой у Пинъаня был норов: на вид кроткий, но если упрется — костьми ляжет, а будет стоять на своем до конца.
Лу Чэнь на мгновение умолк.
Атмосфера царила жуткая.
Настолько жуткая, что Хэ Пинъань уже решил, будто Лу Чэнь непременно его прикончит.
Вдруг Лу Чэнь неожиданно спросил:
— Сколько с меня?
Поскольку смена декораций произошла слишком быстро, Пинъань и старик застыли в растерянности.
Лишь когда Лу Чэнь извлек на свет серебряный вексель со словами: «Этого должно хватить», оба пришли в себя.
Солнце клонилось к закату, багряные облака затянули небо, и золотые лучи падали на киноварно-красный Мост Чжуцюэ.
Пинъань так и замер с векселем ровно на двести лянов в руках — отродясь он не видывал столь крупных денег. Половина обиды тут же испарилась.
Лу Чэнь вел коня под уздцы, собираясь в путь.
Пинъань глянул на усыпанную фонарями землю: валяясь в грязи, они безнадежно испортились, продать их было уже нельзя. А ведь товар вышел славный — цветы лотоса из шелковой ткани, с плавным переходом от красного к белому, словно живые.
Хэ Пинъань снова перевел взгляд на удаляющегося мужчину: во всем черном, при длинном мече, ведущего статного скакуна. Ему еще не доводилось встречать таких людей — казалось, тот сошел со страниц древних преданиях. Словно Юэ Ван, словно Ин Чзэн, словно ЦАО ЦАО...
Как в эту мирную эпоху, где уже сто лет царили благоденствие и покой, мог родиться человек, чья аура словно бы принадлежала эпохе бесконечных войн?
Наконец Пинъань набрался храбрости и бросил вслед удаляющейся фигуре:
— Подожди!
Мужчина в черном остановился, повернулся вполоборота и бросил:
— Что опять?
Закатное солнце медового цвета падало ему в спину, превращая в черный силуэт, и лишь рассыпавшиеся пряди волос да меч на поясе продолжали искривиться янтарными бликами.
— Ты... Хочешь запустить фонари?
Лицом к закату стоял Пинъань, и щеки его отливали янтарным светом.
http://bllate.org/book/30548/3724401
Готово:
