Лишь в ночь после свадьбы открылась правда о поле Линцзюня. «Детская невеста», суженная более десяти лет назад, внезапно оказалась мужчиной. Чу Юйцзи, ошеломленный этим известием, начал сомневаться в себе и в самом смысле своего существования, а той же ночью покинул дом. Линцзюнь просидел в комнате всю ночь, но до самого рассвета так и не дождался возвращения мужа.
Казалось, в ту ночь он что-то для себя уяснил. Несмотря на то, что супруг бросил его сразу после свадьбы, он не плакал и не устраивал истерик. Он лишь вздохнул и сменил свое имя с «Линцзюнь» на «Линцзюнь» (омофон, означающий «равный духам»), словно прощаясь со своим прошлым женским обличьем.
За последующие десять лет супруги, редко видевшиеся друг с другом, так ни разу и не делили постель.
Алая точка на лбу Линцзюня, которая так и не исчезла, стала секретом полишинеля в Резиденции городского лорда. Но ведь Линцзюнь был законной супругой городского лорда, с которой они прошли через положенные свадебные обряды под взорами Небесного Пути. Если бы кто-то посмел прямо указать ему на это, это означало бы публичное унижение: всем было известно, что за десять лет муж даже не прикоснулся к нему.
Чу Минюань стал первым, кто заговорил об этом настолько прямо.
Услышав его слова, Линцзюнь почувствовал одновременно и стыд, и гнев, но поскольку говорил старший, он не мог найти в себе сил возразить.
— Подумай хорошенько, — Чу Минюань, не терпящим возражений тоном, вложил два фарфоровых флакона в руки Линцзюня. — Если после возвращения Юйцзи у вас всё наладится, это не только поможет вам разрешить душевные терзания и восстановить чувства, но и решит вопрос с продолжением рода для Юйцзи. Убьешь двух зайцев одним выстрелом.
Линцзюнь, пребывая в полном замешательстве, ушел, сжимая в руках приношение.
Едва он скрылся из виду, Чу Минюань почувствовал, что вновь обрел контроль над своим телом, а его смуглое лицо мгновенно побагровело от стыда.
— Что это вообще было?! Нет, нужно немедленно вернуть Линцзюня...
Словно почувствовав его намерение, воздух перед Чу Минюанем внезапно исказился. Его глаза вновь затуманились. Когда ясный взор вернулся к нему, он уже не находил в своем недавнем поведении ничего предосудительного.
— Из трех грехов против сыновней почтительности отсутствие наследника — самый тяжкий. Продолжение рода — дело первостепенной важности. Сегодня я объяснился с Линцзюнем, считай, выполнил свой долг старшего. Ах да, кажется, я забыл упомянуть о делах с рудниками, но это оставим на следующий раз, — пробормотал он сам себе.
Такова была пугающая суть Мода Санта-Барбары: в некотором смысле, это было оружие, меняющее саму причинно-следственную связь...
***
Продолжение рода, разделение постели... Эти слова, обладавшие сокрушительной силой, продолжали крутиться в голове Линцзюня.
За эти долгие годы он разрешил множество сложнейших проблем: усмирял бунтующих диких зверей на границах и улаживал распри между сектами внутри города. Каждый раз ему удавалось найти идеальное решение.
Лишь вопросы, касающиеся его отношений с Чу Юйцзи, казались ему неразрешимыми. Линцзюнь сопротивлялся даже мысли об этом, избегал попыток всё исправить. Ему казалось, что стоит лишь вынести эти вопросы на свет, как его отношения с Чу Юйцзи окончательно рухнут.
Его печаль была глубока. Даже будучи отвергнутым на десять лет, он всё еще не мог отпустить этого человека. Он боялся, что тот даст жестокий ответ, а потому предпочитал вовсе не получать никакого ответа.
Линцзюнь, погруженный в свои думы, вышел из внутреннего двора. Ступая тяжелыми шагами, он прятал в широком рукаве флаконы.
Отойдя на приличное расстояние, он остановился на обочине и медленно поднял перед собой оба флакона. На лице, всё еще хранившем следы недавней болезни, застыли тоска и горечь.
— Если наши отношения действительно придется восстанавливать с помощью такой дряни, я буду презирать его, и самого себя — тоже, — тихо прошептал он.
Однако со стороны его поза — с приподнятыми флаконами и слегка запрокинутой головой — могла быть истолкована превратно.
— Ты ведь не собираешься на самом деле принимать Пилюлю Зачатия? — послышался за спиной нетерпеливый голос, в котором сквозило крайнее недоверие.
Линцзюнь машинально попытался спрятать флаконы, но Чу Жунсюань крепко ухватил его за запястье.
— Ох! — Линцзюнь вскрикнул от боли, и тот отпрянул, словно от удара током.
— Тебе стоит хорошенько подумать, — сурово произнес Чу Жунсюань. — Эффективна эта пилюля или нет, но беременность мужчины противоречит Небесному Пути. Тем более с твоим болезненным телом! Как ты можешь быть таким опрометчивым!
— Неужели продолжение его рода настолько важно? Важнее твоей собственной жизни?
Услышав этот исполненный непонимания и ярости вопрос, Линцзюнь вдруг почувствовал нестерпимую усталость.
Он медленно убрал флаконы в рукав и перевел взгляд на Чу Жунсюаня.
— Жун Сюань, подслушивать — не подобает благородному мужу.
Чу Жунсюань знал, что поступил неподобающе, но, услышав слова Чу Минюаня о продолжении рода и решив, что Линцзюнь собирается принять Пилюлю Зачатия, он потерял контроль над чувствами из-за чрезмерного беспокойства.
Вероятно, из-за того, что запястье всё еще ныло от боли, уголки глаз Линцзюня налились влажной краснотой, а длинные ресницы дрожали, словно опущенная жемчужная завеса.
— Прости... я просто не могу видеть, как ты себя губишь, — голос Чу Жунсюаня стал сухим и хриплым. — Я не нарочно, пожалуйста, не плачь.
Чу Жунсюань уже видел, как Линцзюнь плачет. В бесконечных ночных снах звук того, как Линцзюнь жалобно всхлипывает, когда он сам — в своих грезах — обижает его, заставлял его терять над собой всякую власть.
Но увидев эту усталость и печаль в реальности, он почувствовал себя совершенно беспомощным.
Невыразимая горечь переполнила его грудь. Чу Жунсюань понимал: это не те чувства, которые он должен испытывать.
С детства усвоенные уроки сыновней почтительности внушали ему, что как приемный сын, он не имеет права вмешиваться в решения старших. И как приемный младший брат, он не может лезть в дела между братом и его женой.
Но он просто не мог смотреть, как Линцзюнь так страдает... как изводит себя ради другого мужчины, как собирается вынашивать потомство для другого.
Это чувство, казалось, зародилось еще тогда, во время случайного объятия, когда Линцзюнь был тяжело болен. Хотя то нежное тело лишь на мгновение задержалось в его руках, Чу Жунсюань навсегда запомнил этот утонченный аромат и шелковистую мягкость кожи.
Остатки той телесной памяти наполняли сны юноши сладостной истомой. Раз за разом, просыпаясь посреди ночи, он чувствовал, как это чувство лишь крепнет. Но с приходом рассвета ясный дневной свет, словно оковы, сковывал его рамками приличий, заставляя всё спрятать глубоко внутри.
http://bllate.org/book/30636/3735419
Готово:
