Шэнь Ичжоу не находился что ответить.
В телефоне снова долго царила тишина. Наконец Цзян Вэньюй произнес:
— Ладно, работай.
Звонок оборвался.
Шэнь Ичжоу сжимал в руке телефон и долго сидел на диване. В комнате не был включен свет, и проникавший из-за окна лунный свет отбрасывал на потолок трепещущие тени.
Он встал, вошел в ванную, и когда сверху хлынула горячая вода, он закрыл глаза.
В голове все еще стояла та фотография, стереть ее никак не получалось: Пэй Шэн обнимал Цзян Вэньюя, а его губы касались уголка его рта. Разве когда меня нет рядом, он постоянно так милуется с другими? Разве за ним не ухаживает множество людей? Такой хороший, неужели его у меня кто-нибудь отберет?
Шэнь Ичжоу открыл глаза и посмотрел на свое отражение в зеркале. Глаза были красными, словно у безумца, кровь во всем теле бурлила, требуя выхода — он чувствовал боль во всем теле.
Он выдвинул ящик и нащупал лезвие для бритвы — совсем тоненькое, отблескивавшее в свете лампы холодным блеском.
Он легко полоснул себя по внутренней стороне правой руки. Неглубоко, но кровь тут же выступила наружу. Уставившись на этот порез, он почувствовал, как тяжелый ком в груди немного отпустил.
Полоснул еще раз, на этот раз глубже, капли крови слились в алую линию.
Он выключил воду и вытер руку полотенцем. Две красные полосы лежали рядом, напоминая какое-то клеймо. Он надел одежду, опустив рукава, чтобы скрыть их.
Вернувшись в гостиную, он увидел, что экран телефона светится. Цзян Вэньюй прислал новое сообщение: «Смычковый волос я вернул, сразу после выступления вернул».
Шэнь Ичжоу не ответил.
Прошла минута, и пришло еще одно: «Шэнь Ичжоу, ответь мне».
Шэнь Ичжоу перевел телефон в беззвучный режим и бросил его на диван.
Экран телефона снова вспыхнул, озаряя темноту. Имя Цзян Вэньюя то появлялось, то исчезало. И так повторялось несколько раз.
Последнее сообщение: «Если у тебя есть претензии, можешь сказать прямо, впредь я буду осторожнее, только не игнорируй меня, мне будет очень больно».
Шэнь Ичжоу взял телефон, набил несколько слов и стер. Снова набил и снова стер. Наконец он отправил: «Понял».
С той стороны быстро пришел ответ: «Хорошо, тогда как следует отдохни!»
Шэнь Ичжоу отложил телефон, закрыл глаза, и рана на руке пульсировала от боли.
Он думал: возможно, он был неправ, возможно, он отреагировал слишком бурно, но справиться с этим он не мог.
Точно так же, как не мог не поехать в Вену, чтобы увидеть его, не мог удержаться от того, чтобы тайком сфотографировать спящего его, не мог унять огонь в груди при виде той фотографии.
А за окном продолжалась ночь Наньчжоу, звуки машин и человеческие голоса доносились то издалека, то вблизи.
Шэнь Ичжоу положил руку на рану и слегка надавил: боль давала ощущение реальности собственного существования.
Глава 17. Зимний дождь
В Наньчжоу пришла зима, и в ветрах повеяло острыми лезвиями.
Турне продолжалось. Просыпаясь каждое утро, Шэнь Ичжоу должен был сначала несколько секунд соображать, в каком городе он сейчас находится. При раздвинутых шторах за окном могли возвышаться многоэтажки Шэньхая или клубиться смог Бэчэна, а иногда он подолгу тупо смотрел на геолокацию погоды в телефоне.
Мань-цзе расписала его график без единой бреши: утренние интервью, дневные репетиции, вечерние выступления и перелеты посреди ночи. Нанесение макияжа прямо в машине, заучивание текстов в залах ожидания, распевка в ванной гостиницы. Смотря на себя в зеркало, Шэнь Ичжоу порой чувствовал себя совершенно чужим человеком.
Он — это Шэнь Ичжоу, тот самый автор-исполнитель с миллионами проданных альбомов, победитель конкурсов, любимец миллионов поклонников, король популярности. У этого человека был собственный образ в социальных сетях, заготовленные ответы для интервью и фирменная улыбка.
Но где же настоящий Шэнь Ичжоу? Наверное, он забился в какой-то темный угол и не хочет иметь ничего общего с этим миром.
В сети начали появляться недоброжелательные голоса. Сначала на каком-то форуме стали писать, что все его песни на один мотив, мол, послушаешь три штуки и уже тошнит. Затем всплыл некий пользователь с ником Вершитель судеб, который ежедневно строчил длинные посты с разоблачениями, заявляя, что Оборотная сторона луны была куплена и за ним стоит призрак-писатель, что во время конкурса компания занесла судьям деньги ради фальсификации результатов, а еще утверждая, что его лицо подверглось пластике — нос переделан, а подбородок подпилен…
Все преподносилось с таким знанием дела, что даже прилагались сопоставительные фотографии. Шэнь Ичжоу однажды открыл и посмотрел: это были его старые снимки в семнадцать лет в музыкальной аудитории Беркли в сравнении с его теперешним профилем. Освещение и ракурсы совершенно разные, но они упорно доказывали, что линии носа не совпадают.
Комментарии внизу тоже пестрели злобными оскорблениями: «Давно подозревал фальшивку», «Мажорчик просто балуется», «Талант иссяк».
Мань-цзе так разозлилась, что швырнула телефон:
— Да это сто процентов банда Лу Синлана гадит тебе! Продажи его нового мини-альбома не дотягивают и до десятой доли твоих! И даже в одной компании за спиной покупают черный пиар, совсем совесть потеряли!
Шэнь Ичжоу ничего не ответил, лишь молча сидел на диване и глядел на окно, где косые нити дождя секли по стеклу, оставляя водянистые дорожки. Какое, в конце концов, все это имеет к нему отношение?
— Тебе совсем плевать? — Мань-цзе присела перед ним на корточки.
— А что толку волноваться, пусть верят во что хотят, я не могу это контролировать, — ленивым голосом ответил Шэнь Ичжоу.
— Но…
— Мань-цзе, — перебил он ее, — я устал.
Настоящая усталость. Такая усталость, что сочилась из самых костей, и ее не восполнить никаким сном.
История его переписки с Цзян Вэньюем все больше походила на монолог.
У Цзян Вэньюя все оставалось по-прежнему. Он присылал отчеты о повседневных занятиях на фортепиано, шутки друзей, фотографии вновь открытых заведений питания, рассказывал, с каким авторитетным мастером ему посчастливилось познакомиться, жаловался на погоду — милый и забавный, казалось, он мог счастливо проживать свои дни и преследовать свои музыкальные мечты как с ним, так и без него.
Шэнь Ичжоу глядел на эти сообщения, его палец зависал над экраном, но за долгое время он так и не мог выдавить из себя ни строчки.
Что ему сказать? Что журналисты сегодня снова задали десять одинаковых вопросов? Что в интернете кто-то брякнул про его пластические операции? Что на самом деле ему плевать на все остальное, кроме него? Он чувствовал бы себя невыносимо фальшивым.
В итоге он неизменно отвечал лишь: «Угу».
Или: «Хорошо».
А порою даже не отвечал на угу: сообщение прочитано, но в ответ царит молчание.
Он знал, что так нельзя. Раньше, стоило Цзян Вэньюю прислать какой-нибудь стикер, он отписывал в ответ по три строчки. Теперь же, глядя на эти проникнутые теплом сообщения, он чувствовал удушье в груди, словно смотрел на пирожное за стеклом витрины: видно, но не съесть, да к тому же это лишь напоминает, что твой желудок пуст.
В начале декабря Цзян Иэньюй прислал ему фотографию. Рождественская ярмарка в Вене, улицы залиты разноцветными огнями, он стоит перед огромной рождественской елкой, закутавшись в подаренный Шэнь Ичжоу в прошлом году серый шарф, с покрасневшим от мороза носом, улыбаясь так широко, что глаз не видно.
Подпись к снимку: «Скоро Рождество, атмосфера потрясающая. Когда приедешь, я тебя погуляю~»
Шэнь Ичжоу сидел в сыром и холодном гостиничном номере в Наньчжоу под серым небом за окном, зная, что завтра его ждет еще пять интервью.
И внезапно ему показалось, что эта жизнь абсолютно бессмысленна.
Он перевернул телефон экраном вниз на стол. Через два часа пришло новое сообщение.
Цзян Вэньюй: «Крошка, ты в последнее время очень занят?»
«Угу».
«Тогда я не буду тебе мешать, освободишься — напиши мне, ладно? Люблю тебя (* ￣3)(ε￣ *)»
Шэнь Ичжоу уставился на эти слова, потирая пальцы о клавиатуру. Ему хотелось написать «Я не считаю, что ты мешаешь», хотелось написать «Я просто устал», хотелось написать «Пиши, я хочу на это смотреть». Но в конце концов он ничего не сказал, засунул телефон под подушку и отвернулся на бок.
Глаза защипало.
Когда Чжоу Вэнье положил сценарий на крышку пианино, Шэнь Ичжоу как раз застрял на аранжировке припева.
— Сначала глянь, — сказал Чжоу Вэнье.
Шэнь Ичжоу отложил наушники, взял стопку листов и полистал. Старые мечты, артхаусная картина; имя режиссера было ему знакомо, в последние годы тот собирал кое-какие награды. История пианиста и художницы — избитая, но актерский состав неплох.
— Предлагаешь сыграть пианиста? — спросил Шэнь Ичжоу.
Чжоу Вэнье уселся напротив:
— А кого же еще? Как раз умеешь играть на фортепиано, съемки стартуют в следующем месяце, за три месяца управимся.
— Но я не умею играть роли.
Чжоу Вэнье закурил сигарету:
— Научишься в процессе съемок. Певцам нельзя ограничиваться одними песнями, нужно, чтобы люди запомнили твое лицо. Такое лицо… — он кивнул на Шэнь Ичжоу, — грех не задействовать в кино.
Шэнь Ичжоу промолчал. Нынешние звезды поп-сцены все как один умели и петь, и играть, и даже режиссировать — универсальные артисты, охватывающие всю индустрию развлечений. В сети множились крики о том, что его талант иссяк, а Мань-цзе твердила, что необходим новый информационный повод.
— Ладно, берусь, — бросил он, захлопывая сценарий.
Дин Ваньэр вошла в актерский состав на неделю раньше Шэнь Ичжоу, поскольку в этой ленте у главной героини была довольно весомая роль. В день его появления на площадке она сидела перед мольбертом в испачканной краской белой рубашке, с небрежно собранными волосами, и ее профиль на мониторе выглядел столь прекрасно, будто сошел с полотна.
Режиссер крикнул «Снято», она повернулась, увидела Шэнь Ичжоу и расплылась в крайне приветливой улыбке.
Поднявшись, она протянула руку:
— Привет! Я Дин Ваньэр, очень рада совместной работе.
— Привет.
Ее ладонь оказалась очень мягкой, они пожали руки и тут же разомкнули их. Дин Ваньэр была старше его на два года, выпускница Академии театрального искусства, на пике популярности, с лицом, полным восточного очарования.
— Я следила за твоими выступлениями на конкурсе, — продолжила она. — Оборотная сторона луны потрясающе написана, она постоянно крутится в моем плейлисте.
— Спасибо за любовь к моим песням!
— Не нервничай на читке сценария, — она подмигнула ему. — Когда я впервые снималась в кино, запорола больше двадцати дублей.
Шэнь Ичжоу и впрямь нервничал: стоило объективу камеры навестись на него, как все его тело каменело. Текст был зазубрен отлично, но толку чуть — стоило открыть рот, как эмоции совершенно не вязались с образом. Режиссер отличался вспыльчивым нравом и после нескольких сорванных дублей швырнул сценарий, принявшись отчитывать его: мол, разве это игра, как можно было притащить на площадку такое полено.
Дин Ваньэр попыталась сгладить углы:
— Режиссер Ма~~ Он новичок, давайте постепенно.
Во время перерыва она затащила его разбирать сцену: «У тебя здесь через край эмоций, умерь их», «Когда смотришь на меня, не бегай глазами, представь, что я твой любимый человек».
Разговаривая, Дин Ваньэр всегда пристально смотрела ему в глаза, словно и вправду намеревалась обучить всему.
— Зачем ты мне помогаешь? — спросил он.
Дин Ваньэр улыбнулась:
— Потому что ты играешь человека, который любит меня. Если ты сыграешь плохо, я ведь тоже не смогу толком вжиться в образ.
Ему вдруг показалось, что ее глаза жутко похожи на чьи-то чужие.
К счастью, под давлением Шэнь Ичжоу внезапно прозрел. Артхаусное кино неизменно тяготеет к трагическому финалу, и концовку отсняли столь пронзительно, что его сердце разрывалось от боли, будто он действительно потерял любовь всей своей жизни. Фильм был благополучно закончен в срок.
Глава 18. Параллельные линии
Начало 2008 года, Ганновер.
http://bllate.org/book/32150/3925015
Готово:
