Он скорчил гримасу и оценивающе окинул взглядом лицо Тан Цзиньмина.
Тан Цзиньмин полулежал на больничной койке, бледный, но невозмутимый. С того самого момента, как Шэнь Сюй ворвался сюда, на его лице застыло именно такое отстранённое выражение, будто происходящее его совершенно не касается.
— Не хочешь навести порядок? — с усмешкой бросил Тан Сяо, чей тон не оставлял места для возражений. — Если, конечно, тебе всё ещё нужен тот участок земли.
Тан Цзиньмин положил руки на живот ладонями вниз; его левая рука была туго замотана в плотные бинты, но других видимых травм не наблюдалось.
— Хотя я не до конца понимаю, почему ты так уперся именно в это кладбище, думаю, раз уж оно попало в твои руки... — он намеренно сделал паузу, словно пытаясь раззадорить собеседника, — пожалуй, я всё же проявлю инициативу и символически передам отцу твои пожелания.
У нынешнего Тан Цзиньмина уже было достаточно весомых аргументов, чтобы выдвигать свои условия. С того самого года, когда он вместо Тан Ляньцина выступал с речью на ежегодном собрании акционеров, а на следующий день экономические разделы пестрели заголовками, и интернет-медиа вовсю раздували его авторитет, стало очевидно: Тан Ляньцин был крайне доволен Тан Цзиньмином и всерьёз намеревался вырастить из него своего преемника.
Пройдя путь от полного безрыбья до полной чаши, человек неизбежно поддается разрастающейся жажде владеть всем, и вместе с этим в его характере начинают проступать куда более жёсткие, нетерпимые черты.
Во всей палате Тан Цзиньмин был единственным, кто не мог встать, но при этом именно он умудрился заставить Тан Сяо прилететь из Сянгана в Цзянчэн во второй раз.
Тан Цзиньмин говорил несколько невнятно, и в его интонациях звучала мягкость, свойственная уроженцам юга, смешанная со специфическим ритмом и произношением кантонского диалекта:
— Господин Тан, может, вам лучше вернуться и проверить свой маленький гольф-клуб? Говорят, в последнее время власти взялись за жесткую проверку уклонения от налогов, да и в самом конгломерате как раз идет внутренняя аудиторская проверка.
— ...Тан Цзиньмин, да ты посмел! — Тан Сяо перекосило от злости, и он сквозь зубы оборвал его на полуслове.
Тан Цзиньмин неторопливо наклонился, вытащил из прикроватной тумбочки бумажный конверт из крафтовой бумаги и демонстративно потряс им перед носом у Тан Сяо:
— Разумеется, каждый изощряется как может. Если ты считаешь, что способен в одиночку заправлять юридическим отделом и прикрывать все хвосты, тогда мне нечего тебе сказать. Аудиторская проверка — дело долгое, но по сравнению с твоей поездкой на Гавайи пролетит незаметно. Если не хочешь, чтобы доносы и материалы всплыли во внутренней сети компании, до следующей весны постарайся не попадаться мне на глаза. Сможешь?
Следующая весна — срок был назван слишком конкретный. Иначе говоря, начиная с этого разгара лета, Тан Сяо должен был исчезнуть из поля зрения Тан Цзиньмина почти на полгода.
Для делового человека за полгода можно успеть невероятно многое.
Два с половиной квартала — этого хватило бы даже для того, чтобы безупречно сменить работу или довести масштабный проект от сырого эскиза до полноценной реализации.
Спорить с Тан Цзиньмином было явно не лучшей затеей: в конце концов, юристы лучше всего умеют жонглировать параграфами и разводить демагогию.
Тан Сяо помрачнел, глядя на него, затем отвернулся, сменил тактику и перевел взгляд на Шэнь Сюя:
— И что же тебе пообещал Тан Цзиньмин? На нем нельзя жениться, чтобы делить имущество, нет ни малейшей надежды обнародовать ваши отношения — ты для него всего лишь бесплатное приложение. А если в один прекрасный день ему заблагорассудится завести детей и он решит жениться на какой-нибудь женщине, как там говорится? Сел в лужу да остался с пустыми руками. Шэнь Сюй, у тебя были варианты получше, с какой стати ты решил привязать себя к Тан Цзиньмину, словно брелок на ключах?
Эти слова резали слух хуже площадной брани. Унижая человеческое достоинство Тан Цзиньмина, он одновременно изо всех сил топтался по самому Шэнь Сюю.
Рука Шэнь Сюя проскользнула под подол рубашки Тан Сяо, и он уперся кончиком иглы прямо в его кожу, надавливая под косым углом до тех пор, пока не почувствовал, как тело Тан Сяо мгновенно напряглось.
В самом по себе уколе шприцом не было ничего смертельного — человеческие мышцы эластичны, а от простого прокола кусок плоти не отвалится. В худшем случае это просто заставит его еще несколько дней вздрагивать от страха.
Эйфория порождается гормонами и адреналином, но настоящая боль пронизывает каждую косточку.
А значит, только боль способна заставить человека вести себя разумно.
— Я ошибся! Я всё понял, простите!! Шэнь Сюй, ты псих, убери свои лапы!!
Стоило погрузить иглу на жалкие несколько миллиметров вглубь, как Тан Сяо завопил, умоляя о пощаде, перемежая крики бессмысленной руганью.
Его тело от страха согнулось в дугу, как у вареной креветки, кожа налилась краской от корней волос до макушки, по спине мгновенно выступил горячий пот, а от прежней надменности не осталось и следа.
Устраивать настоящий переполох в собственной больнице было нельзя. Выбрав нужный момент, Шэнь Сюй резко выбросил вперед ногу и ударил Тан Сяо под колено. Правая нога Тан Сяо подкосилась, и он рухнул прямо перед Тан Цзиньмином.
— Шэнь Сюй!! — уткнувшись лицом в пол, взревел от боли Тан Сяо. — Я засужу тебя!
Шэнь Сюй вздохнул, спрятал шприц, сунул руки в карманы и направился к выходу в прихожую, чтобы вызвать охрану.
Охранники дежурили прямо за дверью, готовые в любой момент ворваться в палату. Получив знак от Шэнь Сюя, они гурьбой ввалились внутрь и, подхватив Тан Сяо под руки, поволокли его прочь.
— Если продолжит буянить, вколокните ему успокоительное, — распорядился Шэнь Сюй. — И позвоните семье Тан, пусть заберут его к чертовой матери.
Оглянувшись на палату и убедившись, что этот буян ничего не разломал, он добавил:
— И не забудьте выставить Тан Сяо счет за шприц.
Чтобы не нарушать больничную тишину, охранники выволокли Тан Сяо, зажав ему рот рукой.
Шэнь Сюй стоял у дверей, провожая взглядом исчезающую фигуру Тан Сяо. Глядя на жалкий вид этого мажора, он невольно улыбнулся: уголки его губ тронула легкая, едва заметная усмешка. Но стоило его взгляду упасть на табличку эвакуационного выхода на потолке, как лицо мгновенно окаменело.
Когда... когда Тан Цзиньмин в прошлый раз лежал в его больнице?
Прежде чем он успел погрузиться в раздумья, из палаты раздался голос Тан Цзиньмина:
— Не стоит наживать себе лишних проблем.
Шэнь Сюй поджал губы, развернулся и шагнул обратно в палату, остановившись в двух-трех шагах от Тан Цзиньмина:
— Это он тебя столкнул в воду или ты сам сиганул? В тот день ты был без коляски, твои ноги были в полном порядке.
— Думаешь, я сам всё подстроил, чтобы свалить на него вину? — Тан Цзиньмин не стал убирать конверт и вместо этого протянул его Шэнь Сюю. — Хочешь посмотреть, что внутри? Это не дела гольф-клуба. Ты знаешь это место — то самое общее кладбище. Если пройти от моей могилы вглубь на три ряда, там же лежит мамми.
Тан Цзиньмин надрвал конверт. На этот раз внутри не было никаких коммерческих секретов; развернув его лицевой стороной к Шэнь Сюю, он произнес:
— Это договор продления аренды на место мамми. Я только что выкупил право пользования еще на сорок лет.
Шэнь Сюй замер.
Мамми — так Тан Цзиньмин называл Нин Синь.
В тот год, когда Тан Цзиньмин появился в доме семьи Шэнь, у него не было с собой никаких личных вещей — лишь одно-единственное письмо в почтовом пакете.
Когда они стали чуть ближе, Шэнь Сюй осторожно попытался расспросить его, что это за вещь такая, судя по всему, невероятно дорогая для него.
Они сидели на качелях в саду, засаженном розовыми кустами. Ноги Шэнь Сюя болтались в воздухе, а Тан Цзиньмин притормаживал раскачивание пятками о землю.
Потому что от слишком быстрой езды Шэнь Сюя укачивало.
Когда я сидел в похоронном бюро и понял, что у меня нет денег даже на приличную могилу для мамми, я позвонил отцу. Он сказал, что я могу в любой момент вернуться в семью Тан, если одумаюсь, но с одним условием — я должен оставить мамми.
Шэнь Сюй тогда с детским любопытством спросил, почему ее нельзя просто похоронить на заднем дворе семьи Тан, ведь тогда не пришлось бы звонить тому человеку.
Глядя на наивное детское лицо Шэнь Сюя, Тан Цзиньмин тихо и неторопливо ответил:
— В этом мире далеко не у каждого есть клочок земли под приличную могилу. До того как оказаться у вас, я жил очень бедно.
А раз он жил бедно, то и заикаться о каком-то семейном заднем дворе не приходилось.
Именно потому, что Шэнь Сюй рос в подобной роскоши и никогда не покидал созданный деньгами мирок, он по наивности считал любые излишества чем-то само собой разумеющимся.
Тан Цзиньмин вовсе не злился на слова Шэнь Сюя и не чувствовал себя ущемленным — он просто терпеливо объяснял ему всё как есть.
И тогда...
Шэнь Сюй, терзаемый чувством вины, слушал его и плакал.
Пусть в тот момент он всё еще не до конца понимал, какое чудовищное расстояние лежит между бедностью, страданиями и сытой жизнью.
Но глядя в спокойные глаза Тан Цзиньмина, он почему-то чувствовал такую невыносимую боль и тоску, что не мог сдержать слез сочувствия.
Между прошлым, когда Тан Цзиньмин был совсем маленьким, и его нынешней силой лежало бесчисленное множество одиноких, невыносимо долгих ночей.
Шэнь Сюй прекрасно знал, сколь многое значила для Тан Цзиньмина Нин Синь.
Отзвуки той искренности, с которой Тан Цзиньмин раскрыл ему душу в тот день, преодолели преграду времени и, превратившись в теплый влажный ветер, год за годом проносились сквозь затяжные сезоны дождей.
Смягчив дыхание, Шэнь Сюй согласно кивнул и поздравил Тан Цзиньмина:
— Хорошее место. И обстановка там неплохая.
— Да, мне подходит, — тут же отозвался Тан Цзиньмин. — Как думаешь, я бы там хорошо смотрелся?
Остаться в этом мире
— Хватит бредить, иди лечись.
Шэнь Сюй порой ненавидел себя за то, как хорошо он понимал Тан Цзиньмина, — впрочем, точно так же Тан Цзиньмин насквозь видел его собственные мысли.
Стоило им сделать хотя бы одно движение, как становились очевидны намерения друг друга, но в следующую же секунду они неизбежно бросались в противоположном направлении, лишь бы задеть оппонента за живое.
Подойдя к Тан Цзиньмину, Шэнь Сюй вытянул из его рук конверт. Не заглядывая внутрь, он аккуратно засунул бумаги обратно, несколько раз обмотал хлопчатобумажную нить вокруг картонного кольца, намертво запечатал конверт и бросил его на тумбочку.
Только сейчас, оглядевшись по сторонам, он заметил выстроившиеся в ряд по углам букеты цветов и громоздившиеся на подоконнике один на другой корзины с фруктами.
Очевидно, Тан Цзиньмин вовсе не был таким одиноким беднягой, как могло показаться: до прихода Шэнь Сюя о нем многие помнили.
Тут же раздался голос Тан Цзиньмина:
— Хочешь что-нибудь съесть — бери, не стесняйся.
— ... — сунув руку в карман, Шэнь Сюй тяжело выдохнул и холодно бросил: — Я ухожу.
— И чего ты не пойдешь работать в отечественную больницу? Нагрузка меньше, пациенты интеллигентнее, а возиться с теми, кто двух слов связать не может и собственного имени написать не умеет, обучая всему с нуля — уж точно лучше, чем возиться с этим.
Брови Шэнь Сюя дернулись, а давление мгновенно подскочило до небес:
— Это только продажные адвокаты делят клиентов на сорта и классы! Отечественная медицинская система существует для того, чтобы как можно больше людей имели доступ к нормальным ресурсам. Чем тебе не угодила государственная медицина? Если тебе нечем заняться, иди в реабилитационное отделение, разомнись.
— А как пройти в реабилитационное? — невозмутимо парировал Тан Цзиньмин, после чего с легкой, исполненной досады улыбкой покачал головой: — Я просто пытался оградить тебя от иллюзий. Разрыв между реальностью и идеалами огромен, и сама наша медицинская система обрекает врачей на работу в режиме постоянного колоссального напряжения. Вряд ли это та среда, о которой ты мечтал.
Шэнь Сюй разозлился и выпалил:
— Продажный адвокат!
http://bllate.org/book/32833/4017815
Готово:
