Грязный император, плати своей жизнью!
Нападавший казался преисполненным решимости умереть и, совершенно не обращая внимания на подоспевших людей, преследовал только Янь Хуэйсюэ.
Из-за раны на запястье Янь Хуэйсюэ уже оказался в невыгодном положении. Видя, что он не успевает увернуться от удара, который должен был поразить его в плечо, Сяо Сюнь внезапно появился перед ним, заслонив собой от этого удара, а затем ловко занес оставшуюся невредимой руку и убил нападавшего.
Люди в черном были быстро перебиты. За исключением Сяо Сюня, получившего ранение руки, все остальные отделались ни царапиной.
Янь Хуэйсюэ холодным взглядом посмотрел на не прекращавшееся кровотечение из раны на этой руке. Боль в собственном запястье показалась еще сильнее, но он ничем не выдал себя и лишь холодно отдал приказ:
— Возвращаемся во дворец!
Лошадь Янь Хуэйсюэ была ранена, поэтому на обратном пути он ехал на коне Сяо Сюня, а раненого Сяо Сюня везли сопровождавшие их воины Цзиньивей.
Весть о том, что на императора совершено покушение, разумеется, невозможно было утаить. Стоило им вернуться во дворец, как Зал Тайцзи тут же наполнился лекарями.
Мало того, что пострадал командир Цзиньивей, так еще и у всегда отличавшегося крепким здоровьем императора обострилась старая травма запястья, да так, что он даже не мог поднять кисть, чтобы просматривать доклады.
Сяо Сюнь никак не ожидал, что у императора возобновится старый недуг, и в душе горько пожалел о своем недавнем предложении. Едва ему закончили перевязку, как он нетерпеливо опустился на колени перед императором, пившим лекарство, и, ударив оземь челом, виновато произнес:
— Твой слуга плохо защищал особу императора, прошу Ваше Величество наказать меня!
Видя его повинную голову, Янь Хуэйсюэ понял, что этот человек предан ему всем сердцем, и опасался лишь того, что из-за сегодняшнего происшествия лишится его доверия и расположения.
— Цянь Сяо проявил усердие в защите трона да к тому же пострадал. Я должен щедро наградить тебя.
Услышав слова императора, висевшее камнем на сердце Сяо Сюня наконец опустилось, после чего по указанию государя он удалился.
Выходя наружу, Сяо Сюнь заметил, что на улице уже совсем стемнело. Едва он переступил порог Зала Тайцзи, как нос к носу столкнулся с Янь Пинцю.
Тот выглядел мрачно, но передвигался вовсе не на своих двоих: его колени, судя по всему, были повреждены и перевязаны, поэтому он сидел в инвалидном кресле, которое катил следовавший за ним молодой слуга.
И пусть он сидел много ниже ростом, его грозный боевой дух ничуть не увял. Взгляд Янь Пинцю упал на рану на теле Сяо Сюня, и лицо евнуха сделалось еще холоднее.
— Приветствую евнуха Яня.
Во всем дворце едва ли нашлось бы много смельчаков, осмелившихся звать Янь Пинцю евнухом Янем. Во-первых, его женоподобное, поразительно красивое лицо вовсе не походило на лица обычных евнухов, а во-вторых, учитывая его нынешнее положение и влияние, кто во дворецких стенах не обращался к нему не иначе как Главный евнух?
Сяо Сюнь обратился к нему так исключительно намеренно.
Янь Пинцю, разумеется, уловил недружелюбный подтекст в словах собеседника. По идее, статус командира Цзиньивей ничуть не уступал положению главы Восточного Агентства, однако один ведал личной стражей, а другой служил во внутренних покоях. Из-за разницы в степени близости к престолу положение поневоле оказывалось на ступень ниже.
Приняв приветствие, Янь Пинцю не изменился в лице и вовсе не собирался отвечать на поклон.
Все вокруг толковали о том, как этот смутьян заграждает всем дорогу и ставит себя выше остальных, и Сяо Сюню довелось слышать об этом не раз. Теперь же, воочию столкнувшись с подобным поведением Янь Пинцю, он все равно почувствовал в глубине души жгучее раздражение: всего лишь какой-то евнух, а вообразил невесть что лишь потому, что заслужил право прислуживать императору при каждом шаге.
Никому не улыбалась мысль терпеть над собой власть кастрата, и Сяо Сюнь, разумеется, не был исключением.
Раз уж император сейчас явно был не в лучшем расположении духа по отношению к Янь Пинцю, Сяо Сюнь позволил себе редкую дерзость и обратился к снискавшему дурную славу евнуху:
— Что же вы так спешили, евнух Янь? Наведать Ваше Величество пожаловали?
услышав это, Янь Пинцю лишь холодно бросил на него взгляд и ничего не ответил.
— У Вашего Величества обострился старый недуг, боюсь, ему сейчас совсем не до приема евнуха Яня. К тому же, раз уж вы сами ранены, к чему было ради этого хромать сюда?
Что именно произошло между Янь Хуэйсюэ и Янь Пинцю, Сяо Сюнь, конечно, не знал, но судя по тому, что Янь Пинцю после одной лишь недавней встречи обзавелся целым букетом свежих ран, ничем хорошим это кончиться не могло. Поэтому, говоря это, он не удержался и с презрительным видом скользнул взглядом по свежим повязкам на коленях евнуха.
Янь Пинцю никак не ожидал, что этот человек станет вести себя столь дерзко, едва заслужив милость императора.
Он холодно поднял взгляд на Сяо Сюня, державшегося в разговоре с изрядной долей надменности молодого аристократа, и процедил сквозь зубы:
— Пёс, не сумевший защитить даже своего хозяина, смеет указывать мне, что делать? Ты часом не возомнил, что пара похвальных слов от Хозяина дает тебе право ставить себя выше меня?
Сяо Сюнь ничего не ответил, но лицо его помрачнело — любой догадался бы, как сильно он разгневан.
С одной стороны, он считал ниже своего достоинства тягаться с каким-то кастратом, с другой же — его снедала горькая обида за то, как пренебрежительно эта банда рабов из Восточного Чан относилась к нему прежде.
Эти продажные псы только и умели, что пресмыкаться перед высшими и гнобить низших.
— Хозяин не наказал тебя лишь по своей доброте. Будь на его месте я, твои руки давным-давно срубили бы к чертям! Никчемный мусор всегда можно заменить другим.
Речь Янь Пинцю отличалась такой леденящей кровь жестокостью, будто он вовсе не считал людей из Цзиньивей за живые существа. И пусть они находились прямо у стен Зала Тайцзи, в личных покоях Сына Неба, он все равно отважился произнести столь дерзкие, противные всяким устоям слова.
Множество младших евнухов, ожидавших у входа, при этих словах невольно опустили головы, страшась задеть их в разгар столь яростной стычки.
Бросив напоследок лишь эту фразу, Янь Пинцю больше не удостоил Сяо Сюня взглядом.
Поняв, что искать поддержки у собрата по евнушеской доле здесь не приходится, Сяо Сюнь в гневе удалился, но на прощание все же бросил презрительную насмешку в спину Янь Пинцю:
— Кастрированный пес!
Лицо Янь Пинцю при этом осталось совершенно спокойным, словно оскорбления вовсе его не задели.
Лишь когда глубокой ночью ему отрубили топором фалангу указательного пальца, Сяо Сюнь наконец осознал, что в тот день у стен Зала Тайцзи смертельно оскорбил этого до крайности злобного главу Восточного Агентства.
После ухода Сяо Сюня Янь Пинцю беспрепятственно пронесли в спальню Янь Хуэйсюэ.
Прислуживавшие люди отличались отменной сообразительностью и, заметив, что прибыл Янь Пинцю, быстро удалились. Толкать инвалидное кресло Янь Пинцю теперь приходилось самому.
Его движения еще казались неуверенными — он ведь впервые сидел в таком кресле, а потому передвигался несколько медленно.
Уловив витавший в воздухе горький запах лекарства, Янь Пинцю уже обо всем догадался: император не выносил горечи, особенно от этих омерзительно горчащих микстур, которые буквально не лезли в горло. Именно поэтому никто из прислуги не смел брать на себя обязанность ухаживать за приемом лекарства, страшась навлечь на себя гнев повелителя.
И действительно, едва войдя внутрь, он сразу же заметил нетронутую пиалу с отваром.
Не дожидаясь, пока Янь Пинцю откроет рот, страдавшего от обострившегося недуга владыку прорвало первым:
— Непослушный пёс, кто позволил тебе войти?! Ты что, мои слова мимо ушей пропускаешь?!
С этими словами пиала с лекарством со звоном разбилась о пол у самых его ног, забрызгав слуге обувь и подол одежд.
Глядя на эту сцену, Янь Пинцю почти уверился, что император швырнул пиалу лишь для того, чтобы в очередной раз отказаться от ненавистного питья.
Глава 15
Даже столкнувшись с подобными злыми словами, Янь Пинцю вовсе не собирался отступать. Его взгляд переметнулся с осколков разбитой чаши на искаженное гневом лицо государя; он смотрел с неизбывной усталостью и горьким смирением — точь-в-точь как родители смотрят на капризного ребенка в собственном доме.
Заметив, что евнух не отступает, а идет вперед, Янь Хуэйсюэ впервые изменил своему обычаю и не смог сдержать ледяного выражения на лице. Он снова схватил стоявший на маленьком столике подсвечник и что было мочи швырнул его прямо в приближавшегося человека.
То ли нарочно, то ли случайно, но тяжелый подсвечник угодил аккурат в больные колени.
Янь Пинцю глухо охнул и сморщился: боль была поистине невыносимой. Масло из лампы расплескалось и залило ему ноги, к счастью, огонь не успел разгореться, иначе беды было бы не миновать.
Увидев это, рука Янь Хуэйсюэ инстинктивно отдернулась назад. Вероятно, не вынеся этого преисполненного бесконечного попустительства взгляда, он отвернулся в сторону и холодно бросил:
— Тебе сейчас надлежит находиться вовсе не перед моими очами, а в своем тихом дворике — сидеть там и хорошенько обдумывать свои поступки.
Словно избавляясь от неугодной наложницы, Янь Пинцю на мгновение ощутил странную иллюзию, будто его сослали в холодный дворец.
Однако приблизиться к императору он больше не смел, лишь перевел обеспокоенный взгляд на его запястья и переспросил:
— Сильно ли болит рука у Вашего Величества?
Из-за рецидива старой травмы на правой руке Янь Хуэйсюэ сейчас совершенно не мог ей владеть, и все вещи только что швырял исключительно левой.
И пусть все усилия прилагала левая рука, отчего-то совершенно не уставшая правая в этот момент дрожала с пугающей силой.
Янь Пинцю прекрасно понимал: если бы боль не была поистине невыносимой, вспыльчивый нрав Янь Хуэйсюэ не проявился бы столь бурно. Все эти полетевшие в него предметы служили лишь средством выплеснуть накопившуюся ярость, а произнесенные ледяные речи лишь выдавали едва заметную дрожь в голосе.
Подобную взрывоподобную вспышку гнева Сын Неба позволял себе являть лишь в присутствии Янь Пинцю.
Однако Янь Хуэйсюэ был недоволен тем, что тот увиливает от ответа. Его прекрасное лицо исказилось от злости, в зеленых, подобных чистейшему жадеиту глазах плескалось раздражение:
— Я ведь велел тебе сейчас же убираться отсюда! Проваливай в свои владения!
Услышав это, Янь Пинцю внезапно опустил взгляд, а затем извлек из рукава небольшой сверток. Под пристальным взором Янь Хуэйсюэ он развернул бумажную обертку, внутри которой лежало несколько на вид самых обыкновенных кедровых ирисок.
Стоило Янь Хуэйсюэ лишь бегло взглянуть на то, что тот держал в руках, как он опешил, явно не понимая смысла подобных действий.
Янь Пинцю же поспешил пояснить:
— Ваш слуга помнит, как сильно Ваше Величество страдает от горечи, поэтому припрятал на теле несколько кедровых ирисок, когда шел во дворец. Хоть простонародные сладости и простоваты на вид, но сахара в них вдоволь, как раз хватит, чтобы перебить вкус этого лекарства. Не соблаговолит ли Ваше Величество отведать?
— Всего-то пара кедровых ирисок, эка невидаль, стоило ли из-за такой малости устраивать целое представление? Чего только нет в этом дворце? Я — император, неужто мне не хватит каких-то сладостей?
Произнося эти слова, Янь Хуэйсюэ хоть и выказывал напускное пренебрежение, но тон его стал много мягче прежнего. Колющая, пронизывающая насквозь боль в запястье продолжала терзать его, и хотя он все еще капризничал, спасения от страданий это не приносило — стоило ему договорить, как он вновь болезненно сморщился.
Император гордился своим непреклонным характером и не желал являть слабость перед другими, а потому особенно болезненно воспринимал появление Янь Пинцю в такой момент.
Словно окончательно утратив терпение вести эти разговоры, он уже собрался отдать приказ выставить евнуха вон, как вдруг тот неведомо когда оказался прямо перед ним. Подумать только: стоило ли ему совсем недавно повредить ноги, а он уже так ловко управлялся со своим инвалидным креслом! Пока ошеломленный император хлопал глазами, принесенная на манер подношения драгоценному божеству кедровая ириска уже оказалась у него во рту.
Сладость постепенно растеклась по языку, и на вкус она оказалась на удивление приятной. Поколебавшись лишь мгновение, император подавил в себе желание тут же выплюнуть её обратно при свидетелях, послушно откусил еще кусочек с протянутой руки, а его настроение мало-помалу смягчилось. Сделав вид, будто говорит об этом невзначай, он обронил:
— Я могу простить твою дерзость, но до тех пор, пока послы с данью не прибудут в столицу, тебе запрещено покидать свой двор даже на шаг.
http://bllate.org/book/33063/4056367
Готово:
