Ни один житель столицы не мог не знать, что брат Гэ Вэнь обладал выдающимися талантами, невероятным умом и был самым любимым учеником наставника Сюя.
А этот младший законный сын премьер-министра Цзо Вэньтань — его познания были весьма посредственны, в решении государственных вопросов он тоже уступал, так как же он мог сравниться хотя бы с десятой долей таланта и проницательности брата Гэ Вэнь? Все трое учились в одной аудитории, и Чжао Юй прекрасно знал, кто из них каких успехов добился в учебе.
Но почему-то именно этот Цзо Вэньтань обошел брата Гэ Вэнь и занял первое место на экзамене — звание чжуаньюаня.
Почему, почему именно этот Цзо Вэньтань?
Его ученые познания явно уступали и ему, и брату Гэ Вэнь.
По завершении дворцового экзамена все ученые мужи ожидали в переднем зале Чанъюань. Стоило зажечься одной лампаде, как сановник высокого ранга выкликал имя очередного литератора и жаловал ему звание цзиньши.
Многим из третьей категории жаловали статус имеющих происхождение цзиньши.
Многим из второй категории жаловали статус цзиньши.
Трем лучшим из первой категории жаловали звание с присуждением высшей степени цзиньши, и сам Сын Неба лично объявлял и жаловал эти титулы.
В переднем зале царила абсолютная тишина, и к этому моменту там оставалось лишь трое: Чжао Юй, Чэнь Гэ Вэнь и Цзо Вэньтань. Первым выкликнули Чжао Юя, занявшего третье место в первой категории со званием Таньхуалана.
Изначально главные экзаменаторы планировали поставить Чжао Юя на второе место, но Сын Неба среди сотен учеников заблаговременно лично утвердил Чжао Юя на роль Таньхуалана.
Когда объявили второе место, из зала Чанъюань вышел Чэнь Гэ Вэнь.
Огромная, гнетущая волна скорби хлынула в сознание Чжао Юя, и он резко посмотрел на Чэнь Гэ Вэнь.
Его ладони уже давно промокли от потa.
Новые цзиньши только сдали экзамен, а гонцы уже доставили поздравительные послания на золотой бумаге во временную резиденцию цзиньши Лу.
— Молодой господин, гонцы принесли благую весть: молодой господин побочной линии сдал экзамен на вторую категорию.
Слуга вбежал мелкими шагами и с поклоном преподнес то самое послание на золотой бумаге, не смея поднять голову из страха нарушить субординацию.
Личная служанка приняла послание, и слуга попятился назад, покидая внутренние покои.
Восьмибессмертный стол из столетней грушевой древесины неизменно излучал благородную архаичную красоту, однако сидевший рядом молодой господин словно придавил его своей аурой, лишая привычного антикварного очарования.
Он был облачен в парчовый халат ярко-красного цвета с вышитыми шелковыми нитями облачными узорами, голову украшала заколка из белого нефрита с инкрустированными драгоценными камнями пластинами, а в пальцах он играл высокой чашей на ножке с киноварно-красным узором столетней ценности. Выражение его лица казалось отстраненно-холодным, но это не могло скрыть ослепительной, почти персиковой красоты его черт.
— Молодой господин, это послание.
Свиток был выполнен из тончайшего узорчатого шелка, украшен золотыми цветами и расписан пурпурно-золотыми сороками.
Лу Цинмэн слегка постучал по нему пальцами, и личная служанка аккуратно положила его на стол из грушевого дерева, ничуть не опасаясь, что опрокинутая чайная чашка может испортить послание.
Он бросил мимолетный взгляд на вышитых сорок, и в его тоне невозможно было расслышать ни радости, ни гнева:
— Цяохуэй, как ты полагаешь, какое это место?
— Рабыня считает, что прекрасное. — Цяохуэй опустила голову, не смея гадать о мыслях господина.
Хотя молодой господин побочной линии находился в отвратительных отношениях с их господином, старый господин твердо решил сделать его зятем дома, поэтому она не смела слишком сильно бранить его.
Лу Цинмэн повысил голос:
— О? Прекрасное.
Он слегка развернул послание на золотой бумаге, и первое, что бросилось в глаза, были слова: «Поздравляем Лу Вэньцзе со сдачей экзамена на тринадцатое место второй категории».
Это поистине резало глаза.
Во внутренних покоях стояла мертвая тишина — даже белый попугай в клетке сидел тихо-тихо, крепко вцепившись коготками в деревянную жердочку, а его глазки-бусинки круглым взглядом разглядывали хозяина.
Лу Цинмэну стало скучно, и он взял тонкий прут из чистейшего золота, кончик которого был отшлифован до округлой формы и инкрустирован маленьким рубином.
— Хозяин, хозяин.
Попугайчика несколько раз тыкнули золотым прутом, он принялся то и дело поднимать лапки в клетке и без устали повторять одно и то же.
Лу Цинмэн с раздражением цыкнул:
— Шумная птица.
— Прямо как та собака, что виляет хвостом — такая же противная.
Услышав это, Цяохуэй втянула голову еще глубже. Служа господину долгие годы, она прекрасно знала, кого именно он костерит этим сравнением с белым попугаем: не иначе как молодого господина побочной линии, который вечно увивался перед старым господином, выслуживаясь перед ним.
— Цяохуэй, отнеси его к дрессировщику, пусть как следует обучит, а потом возвращай мне.
— Слушаюсь, молодой господин.
Вскоре Цяохуэй поспешными шагами направилась обратно во внутренние покои.
Лу Цинмэн бросил на нее косой взгляд, сделал небольшой глоток из чашки с чаем и только тогда произвел:
— Чего это ты так заторопилась? Неужели за тобой по пятам гонится злая собака и норовит укусить?
— Молодой господин изволит шутить. — Цяохуэй выглядела несколько взволнованной. — На улице Наньян как раз проходит шествие чжуаньюаня, целая процессия движется с огромным шумом и величием, а во главе шествуют трое лучших из первой категории — поистине роскошное зрелище. Не пожелает ли молодой господин взглянуть?
— Не пожелаю.
На собаку, виляющую хвостом, смотреть нечего — только настроение портить.
У ее молодого господина была одна страсть: он любил красивых людей, питал слабость исключительно к тем, кто обладал безупречной внешностью, вот только на его вкус угодить было практически невозможно. Несколько лет назад он все же приглядел одного шуан-эра редкой, превосходной наружности и отправил людей привезти его в поместье, чтобы услаждать свой взор.
Серебро текло рекой, сотнями лянов за раз, а ее молодой господин даже глазом не моргал. Но этот шуан-эр от вседозволенности загордился и испортился: мало того, что сошелся с каким-то мужчиной, так еще и принялся утверждать, будто ее молодой господин принудил его силой, и стал повсюду распускать слухи о том, что у ее господина якобы есть склонность к однополой любви.
Смехотворство! Ее молодой господин просто любит красивые лица, иначе с чего бы этому шуан-эру с его грубейшей манерой речи вообще приглянуться господину.
Что касалось этого дела, Лу Цинмэн вовсе не был человеком мягким и сговорчивым; больше всего на свете он ненавидел неблагодарность и черную неблагодарность за добро. Раз уж серебро было потрачено, шуан-эр должен был вернуть его до последней монетки, а уж каким именно образом он будет его возвращать — это Лу Цинмэна волновало меньше всего.
У людей, стоявших у него за спиной, всегда находились способы добиться своего.
Цяохуэй потупила взор и почтительно произнесла:
— Молодой господин, я слышала, что Таньхуалан обладает поистине божественной внешностью — он первый красавец столицы. Старый господин забронировал для нас отдельный кабинет на улице Наньян, окна которого как раз выходят прямо на путь следования праздничной процессии чжуаньюаня. Там точно удастся вдоволь полюбоваться на Таньхуалана.
— Если выйти прямо сейчас, как раз успеем.
Цяохуэй слегка приподняла голову и увидела, что ее господин о чем-то задумался, опустив взгляд. По этому знаку она сразу поняла, что он дал добро.
Она, конечно, не посмела бы упомянуть, что на самом деле старый господин велел забронировать этот кабинет вовсе не для любования Таньхуаланом, а исключительно ради того, чтобы посмотреть на процессию вместе с молодым господином побочной линии.
Лу Цинмэн опустил глаза, машинально поглаживая гладкий нефритовый браслет на запястье:
— А отец? Куда он запропастился?
Мало того что уговорили его приехать в столицу, так стоило только добраться сюда, как от матушки с батюшкой не осталось и следа, словно они совсем забыли, что в особняке томится шуан-эр. Чем больше Лу Цинмэн об этом думал, тем сильнее злился — ему хватало и одного лишь мельтешившего перед глазами Лу Вэньцзе, чтобы прийти в ярость.
Цяохуэй ответила:
— Старый господин вместе с госпожой отправились на прогулку в загородное имение, говорят, вернутся послезавтра.
Лу Цинмэн смягчил выражение лица, небрежно отставил в сторону чашку с узорчатой ножкой, не спеша выпрямился, взмахнул широкими рукавами, и двое ожидавших во внутренних покоях слуг тут же согнулись в поклоне, подступая ближе, чтобы поддержать его.
Они служили живыми костылями для молодого господина.
— Пошли, пойду посмотрю, что за шумное зрелище там развернулось.
Гул барабанов и гонгов слился в единый грохот, процессия двигалась вперед под непрерывную барабанную дробь, окруженная невероятным оживлением.
Улица Наньян была до отказа заполнена зеваками из простого народа, даже на крепостных стенах сидели дюжие молодые парни, а чайные и винные дома, выходившие на эту улицу своими вторыми этажами с открытыми окнами, были давно выкуплены богачами по баснословным ценам.
Гул голосов стоял невообразимый, восторженные крики гремели подобно грому, толпа людей теснилась, вытягивая шеи и вставая на цыпочки в стремлении рассмотреть каждого ученого мужа во всех подробностях.
Шум и гам стояли такие, будто огромный котел с водой бурлил на сильном огне.
Дорогу расчищали под звуки гонгов, впереди на лошади ехал воин с плетью в руках, а толпы зевак расступались по сторонам подобно морским волнам.
Цзо Вэньтань, облаченный в ярко-красный халат и увенчанный черной чиновничьей шапкой с золотыми цветами, восседал на пожалованном Сыном Неба коне с гривой огненного цвета, возглавляя процессию. Он улыбался так широко, что это излучало торжество каждой черточкой его лица.
Нынешнее шествие чжуаньюаня, где он затмил двоих следовавших за ним соперников, доставляло ему невероятное удовольствие!
Чжао Юй, одетый в зеленое чиновничье одеяние со вставленными в головной убор дворцовыми цветами, ехал следом на рослом породистом жеребце. Лицо его было прохладным, а взгляд устремлен прямо на чурающуюся золота шапку чжуаньюаня. Он бросил косой взгляд вправо, на Чэнь Гэ Вэня, и заметив, что тот сохраняет абсолютное спокойствие, слегка нахмурился, не в силах до конца скрыть затаенную в глазах горечь.
Над толпой пронеслись восторженные крики народа, за которыми последовал настоящий дождь из несметного числа благовонных мешочков и саше. Девушки и шуан-эры в этот момент набрались храбрости, соревнуясь друг с другом в том, кто точнее добросит подарок до изящного, подобно нефритовому Сун Юю, Таньхуалана.
Какой-то молодой увалень даже швырнул увесистый слиток серебра прямо в чиновничью шляпу Чжао Юя.
В мгновение ока слава Чжао Юя затмила триумф сияющего довольством чжуаньюаня — в конце концов, кто же не любит прекрасных мужчин.
Чэнь Гэ Вэнь не удержался от смеха:
— Младший брат Юй пользуется поистине невероятной популярностью. Достойный муж, о благосклонности которого мечтают все вокруг.
— Брат Гэ Вэнь! — Чжао Юй от неожиданности растерялся: к этому моменту на его чиновничьем головном уборе висело уже несколько ароматических мешочков, а на конской спине их валялось штук семь-восемь, но Чэнь Гэ Вэнь при этом продолжал подтрунивать над ним.
— Ладно-ладно, я больше не смеюсь над тобой.
Цзо Вэньтань же, ехавший во главе процессии, остался совершенно без внимания; заслышав разговор двух спутников позади, он от злости едва не скрипел зубами.
И снова эти двое перетягивали всё внимание на себя!
— Ой, молодой господин, этот Таньхуалан и вправду первый красавец столицы, до чего же хорош собой! — разглядев лицо Таньхуалана, Цяохуэй тихонько всплеснула руками от восхищения.
Лу Цинмэн ничего не ответил, лишь молча прислонился к оконному проему, устремив ясный взгляд на процессию чжуаньюаня — и лишь изящный, подобный стройному дереву Таньхуалан привлек его внимание.
Вокруг девушки и шуан-эры продолжали закидывать Чжао Юя благовонными мешочками, надеясь хотя бы на мимолетный взгляд благосклонности со стороны Таньхуалана.
Глядя на то, как все эти шелковые мешочки и саше падают на землю, Лу Цинмэн почувствовал странный импульс в душе и произнес:
— Цяохуэй, развяжи мешочек с благовониями у меня на поясе и брось ему.
Белоснежные кончики пальцев Лу Цинмэна с едва заметным розоватым оттенком указали прямо на Таньхуалана в самом центре процессии.
Когда Цяохуэй развязала мешочек и уже собиралась бросить его в сторону Таньхуалана по воле господина, Лу Цинмэн внезапно прервал ее движение окриком:
— Стой, верни мешочек мне.
Выражение лица Лу Цинмэна оставалось холодным и отстраненным, и никто не мог догадаться, что творится у него в мыслях.
Он придержался за деревянный наличник окна, медленно поднялся на ноги и оттолкнул поддерживавшую его руку Цяохуэй.
Процессия чжуаньюаня приближалась всё ближе, Лу Цинмэн невольно выпрямился во весь рост, не отрывая взгляда от мягких, увлажненных губ того юноши, словно оказавшись во власти какого-то наваждения.
Почему-то этот мешочек с благовониями ему захотелось бросить собственноручно.
Пара изящных, подобных нефриту рук легко легла на оконный проем.
В следующий миг мешочек взмыл в воздух, вычерчивая в пространстве красивую дугу.
На мешочке была вышита прекрасная крупная жемчужина, инкрустированная золотом и рубинами; под яркими лучами дневного солнца она испускала ослепительный блеск. Большинство зевак невольно перевели взгляды на этот необычный подарок и собственными глазами увидели, как мешочек безошибочно приземлился прямо на грудь Таньхуалану.
Цяохуэй радостно заулыбалась:
— Небесами дарованный союз! У остальных ничего не вышло, а стоило молодому господину бросить лишь раз — и прямо в цель. По мне так Таньхуалан и молодой господин — поистине идеальная пара.
http://bllate.org/book/33621/4133032
Готово:
