В молчании оба мысленно перебрали те годы и превратности судьбы, что выпали на их долю, а затем сделали вид, будто им всё равно.
Лишь теперь Чжан Цюлинь пришла в себя, вспомнив, что Е Цинсюань пришла в окружении большой компании друзей. Сама же она — посреди ночи изучает официальные доклады, набросав черновики завтрашних перепалок, с ног до головы пропитанная зловещей аурой, — выглядела по меньшей мере жалко.
Е Цинсюань тем временем думала о том книжном писце, что помог ей в Синьяне, — упоминал ли тот правителю управы о мытарствах, выпавших на долю провалившего экзамены студента в прошлые годы? Если ответ был отрицательным, то проявила ли сама Чжан Цюлинь хоть какой-то интерес, спросила ли о ней?
Но разве это всё ещё имеет значение?
— Всё хорошо, — наконец произнесла она. — А ты как поживаешь в последнее время?
Во рту появился горький привкус, который Чжан Цюлинь тут же проглотила.
— В столице полно государственных забот, а кроме этого — ничего особенного.
Е Цинсюань кивнула. Снова воцарилось молчание.
Чжан Цюлинь попыталась завязать разговор:
— С чего это ты вдруг решила заглянуть на представление?
— Друзья рассказали, а у меня как раз выдалось свободное время, вот и пришла посмотреть, — непринужденно ответила Е Цинсюань. — А госпожа Чжан пришла сюда с инспекцией народной жизни?
— Этот театр принадлежит моему дяде.
— То-то же, — усмехнулась Е Цинсюань. — Я уж думала, с каких это пор у госпожи появился такой утонченный вкус.
Чжан Цюлинь собиралась было возразить, что с юных лет обожала слушать драмы. Но, подумав о том, как с тех пор всё изменилось, поняла, что её нынешнее душевное состояние не позволяет сопереживать персонажам на сцене, да и лишних чувств на общую людскую скорбь и радость у неё не осталось; она даже отвыкла от напевов на родном диалекте, доносившихся с подмостков.
Поэтому ей оставалось лишь молча смириться.
Е Цинсюань пожала плечами и улыбнулась:
— Раз у госпожи столько забот, не смею больше отвлекать.
Обернувшись, она слегка поклонилась — жест этот подозрительно напоминал традиционный поклон ученицы наставнику.
Пусть даже на мгновение, но Чжан Цюлинь узнала это движение. Сердце ее затрепетало от испуга, она взмахнула рукой, пытаясь ухватить полу чужого платья, но поймала лишь ветер.
Ледяной и мягкий широкий рукав соскользнул с ее руки.
— Постои!»
Чжан Цюлинь окликнула ее, кажется, слишком громко, из-за чего зрители на передних рядах разом обернулись, пытаясь понять, что здесь происходит. Слегка покраснев, она тем не менее спросила:
— Ты добралась сюда по воде?
Театр соединялся с рекой Юйгу, и вечерами на водных путях всегда толпилось множество лодок. Чжан Цюлинь догадалась об этом, вспомнив расположение академии. И действительно, она увидела, как Е Цинсюань кивнула, не став ни оборачиваться, ни спешить с уходом.
— На обратном пути, когда доберетесь до речной развилки, загляните в восточный водный переулок, — бросила Чжан Цюлинь ей вслед. — Моя лодка поплывет в ту сторону.
Словно не расслышав этих слов, Е Цинсюань зашагала дальше.
Чжан Цюлинь тяжело вздохнула. Время уже позднее, а ей еще предстояло обсудить с Хуа Чжэном дела государственной важности. Сегодняшнее беспокойное состояние сулило лишь новые тревоги, оставайся она здесь дольше, так что лучше было вернуться пораньше.
Она незаметно покинула театр. Перед самым уходом до ее слуха донеслись слова из разворачивающейся на сцене сценки: «Стоит обойти эту клумбу с пионами, как сразу упрешься в горный камень у озера». Едва талантливый юноши и красавица на подмостках взялись за руки, как в зале раздался взволнованный гул.
— По-вашему, люди, встретившиеся во сне всего один раз, действительно могут так сильно полюбить друг друга? — поинтересовался кто-то, щелкав семечки.
— Человек из сновидения — это воплощение внутренних идеалов, — отпив глоток вина, отозвался другой. — Сшито по мерке, как же тут не полюбить.
— К тому же, в возрасте, когда только пробуждаются чувства, в твою жизнь внезапно врывается человек — как тут устоять? Разве ты бы смог?
Е Цинсюань прислушивалась к беседе друзей, но поднесенная к губам чаша с вином вдруг замерла.
Смотрите-ка, устроен ли мир именно так. Откуда взяться этим так называемым ослепительным первым встречам? В конце концов, всё это лишь избитые банальности и мимолетные сны.
Мэн Хуайюй внезапно подался вперед:
— Куда это ты отлучалась?
Е Цинсюань отвела взгляд:
— Так, прогулялась.
— У человека, сидевшего позади нас, была нешуточная аура. Я заметил, ты поклонилась ей как наставнику — это твоя старая знакомая?
— Просто человек, которого видела несколько лет назад.
Тем же вечером несколько человек возвращались в академию на лодках: дюжина студентов набилась в две суденышки, плывшие против течения по темной реке.
Величественные огни по обоим берегам отражались в волнах. Стоя на носу лодки, Е Цинсюань всматривалась в какое-то темное речное ответвление.
Вода там казалась черной-черной; мимо проносились плотно закрытые двери, заурядный человеческий мир, катящие свои воды бурные волны реки Юйгу, а отражения фонарей корежились и искажались от дуновений ветра. Она невольно усмехнулась про себя. Подумать только, неужели ей еще есть на что надеяться?
Друзья на лодке пребывали в приподнятом настроении, оживленно о чем-то болтая. И лишь Мэн Хуайюй молча наблюдал за ней, видя, как ее одинокая и упрямая белая фигура застыла на носу судна.
В этот момент зашел разговор об искусстве игры на цитре, и кто-то хлопнул Мэн Хуайюя по плечу:
— Цзыси, говорят, ты виртуозно играешь на цитре. Когда уже порадуешь нас своей игрой?
Мэн Хуайюй опустил голову, рефлекторно взглянув на собственные кончики пальцев, и смущенно улыбнулся:
— Я уже давным-давно не прикасался к цитре.
Е Цинсюань обернулась:
— Почему?
Мэн Хуайюй внезапно перевел на нее взгляд. Наперекор огням с речного берега бурлящий поток проносился перед глазами, отражаясь в тех самых пылких и чистых глазах. Е Цинсюань, кажется, внезапно что-то осознала и слегка замерла.
— С тех пор как я познакомился с тобой, я больше не играю.
Ее словно громом поразило. Какое-то время она не знала, как на это реагировать, и, сделав вид, будто ничего не поняла, отвела глаза. Мэн Хуайюй, проявив молчаливое понимание, больше не возвращался к этой теме.
Приближались Осенние экзамены, и многие друзья с головой ушли в учебу, всё реже находя время для разговоров о будущем. Среди всех студентов лишь у Мэн Хуайюя оставалось свободное время — на экзамены он пришел лишь ради приличия перед родителями, планируя вскоре вернуться в Вэйчэн.
Позже на чайной улице у реки нередко можно было заметить двоих, сидящих друг напротив друга за неспешной беседой.
Осенние листья падали на землю, покрывая ее золотым ковром.
Считая листья за окном, Е Цинсюань вспоминала множество стихотворений об осени — прохладных, но еще не холодных, возвышенных и постепенно затихающих, не столь бурных, как весна, и не столь безжалостных, как суровая зима, а застрявших где-то посредине: бойких и далеких, изобильных и вместе с тем печальных.
Она подумала: как же это похоже на человека, в чьем имени есть иероглиф «осень». В ней сочетаются строгая карающая мощь и бремя обильных плодов.
И впрямь — имя полностью отражает её характер.
На противоположном берегу, возле прибрежной харчевни, за длинным столом сидели двое молодых людей в зеленых одеждах. Перед ними дымились две пиалы соевого молока и корзинка паровóх пирожков, но взгляды их постоянно устремлялись на тот берег.
Вэнь Бохань то и дело оглядывался и наконец воскликнул:
— Брат Фан, взгляни-ка, вон те двое!
Он указывал на Е Цинсюань и Мэн Хуайюя на противоположном берегу.
— Как же жаль сестрицу Чжан: ее кармический узел завязан с кем попало, а она ни о чем не ведает.
Фан Сюнь сделал глоток чая и невозмутимо бросил взгляд на другой берег.
— Эта Е Юньхэ обладает определенным талантом, да и среди молодежи из академий пользуется большой популярностью и громкой славой, вот только нрав у нее слишком ветреный. Она совсем не пара такому сухарю, как Чжан Цзяньшэн.
Вэнь Бохань вспомнил прошлое:
— Когда мы были в Синьяне, она ушла ни слова не сказав, и я видел, как сильно страдала сестрица Чжан. Теперь, когда она наконец пришла в себя, стоит ли нам рассказывать ей...
Фан Сюнь покачал головой:
— У нее и без того дел по горло. Раз уж это роковая связь, лучше пусть она окончательно останется в прошлом, не стоит и упоминания.
При дворе по-прежнему было неспокойно. Чжан Цюлинь сейчас оказалась в самом эпицентре водоворота, её стало не сыскать днем с огнем. Изредка кому-то удавалось мельком увидеть её: худая донельзя, с почерневшим лицом и горящими глазами. Она пугающе исхудала, щеки ввалились, а профиль казался острым, как лезвие клинка.
Получив молчаливое одобрение и поддержку Вэнь Суншэна, дело о Доске призыва талантов удалось довести до самого престола. Дабы сохранить лицо, Министерство ритуалов было вынуждено объявить об аннулировании статуса учеников, постановив взамен провести честный экзамен со скрытыми именами работ на свитках. Одновременно строго запрещались любые литературные собрания в преддверии экзаменов. Цена за это оказалась высока: Чжан Цюлинь навлекла на себя слишком много ненависти. Будучи и без того слишком молода, она теперь держалась на своем посту при дворе на честном слове.
*
— Ваше Величество...
В Большом зале Минтан чиновники расходились подобно отливу. Лишь один Вэнь Суншэн остался внизу, склонив голову.
У Гуан, уткнувшись в доклады, бросал вокруг себя беспокойные взгляды.
— Это твой ученик? До чего же упрямая девчонка.
На сей раз Вэнь Суншэн не смел гадать о мыслях монарха и первым ответил поклоном:
— Чжан Цзяньшэн просто молода и горяча, ее еще нужно закалять.
Он продолжал смотреть в пол, а потому не заметил, как при звуках его слов на лице У Гуана промелькнуло мгновенное раздражение.
У Гуан небрежно швырнул мемориал с обвинениями.
— Вот пусть и идет закаляться на практике. При дворе и без того шумно, мне нужны люди дела. Отправишь своего ученика в Гуанчжоу, надеюсь, ты не против?
Вэнь Суншэн слегка приподнял голову и отозвался:
— Слушаюсь.
Поднявшись с места, Вэнь Суншэн быстрыми шагами вышел из тронного зала. Лучи солнца падали на нефритовые ступени, вытягивая его фигуровую тень в длинный силуэт.
*
Солнце клонилось к закату, небосклон над городом окрасился в нежно-золотые тона, а стаи белощеких казарок, взмахнув крыльями, неслись к туманным очертаниям далёких гор.
В сумерках Чжан Цюлинь стояла перед черной лакированной боковой дверью, невольно втягивая в легкие первое дыхание наступающей осени. Она легко постучала в створку.
— Дома ли госпожа?
Люди в поместье Фан Сюня хорошо знали ее в лицо, а потому сразу открыли калитку и проводили в сад подождать. Ей едва удалось присесть, как из длинной галереи вышла женщина в темно-зеленом длинном хатье. Позади нее семенили две служанки с чайными принадлежностями и шелковыми салфетками. Приблизившись плавным шагом, они остановились неподалеку. Чжан Цюлинь поспешно поднялась и отвесила поклон.
Бай Сюинь ответила на приветствие и произнесла:
— Мой супруг отлучился, но скоро вернется.
Чжан Цюлинь отмахнулась рукой:
— Не нужно его звать. Я потревожила вас без предупреждения, на самом деле у меня есть дело, в котором хотелось бы попросить совета у госпожи.
— У меня? — Бай Сюинь слегка удивилась. — Даже не знаю, чем смогу помочь.
Чжан Цюлинь чуть кивнула:
— Дело личное.
Она умолкла на пару секунд, закусив нижнюю губу, словно решившись на что-то важное, и проговорила:
— Мне не с кем об этом поговорить, и то, что я беспокою вас своими заботами — верх бестактности.
— Говорите же, какая тут бестактность, — с улыбкой ответила Бай Сюинь. Она собственноручно разлила чай для обеих, после чего жестом отпустила служанок. — Госпожа может называть меня по второму имени.
— Вэньцзю.
— Ну а теперь рассказывайте.
http://bllate.org/book/34398/4241210
Готово:
